Глава 2

Улыбка у меня, подозреваю, вышла та еще, а в голове с жужжанием, вполне достойным здешних обитателей, крутились сотни шестеренок. Не надо быть созидателем на третьей ступени и разрушителем ровно на той же, чтобы понять простую вещь — вырыли себе осы, наверное, уютный, но тем не менее саркофаг, и крышку пока просто никто не захлопнул.

Ну а что тут гадать, вон трещина, ее даже отсюда видно, из нее деревца растут. А раз растут, значит, корни сделали половину работы за меня, расклинили породу изнутри, осталось только помочь. И это снаружи! Вон та трещинка левее кажется незначительной, но это пока не приглядываешься, а стоит приглядеться, и понимаешь, что уходит она куда-то вглубь и здесь у нее только самое начало.

Товарищи осы, ну не надо так. При строительстве несущие стены трогать запрещено, это вам любой мастер скажет, и если уж о себе подумать мозгов не хватает, подумали бы о том, что рано или поздно на объект заявится технадзор. Вот он, собственно, в моем лице и заявился, и предписание по итогам осмотра вам не понравится.

— Ты дурак, Рей? — послышался сбоку обреченный вздох. Точно же, Кейн никуда не делся, сидел за камнем и все так же смотрел на меня как на идиота. — Или считать не умеешь? Ну допустим, кулаками махать тебя кто-то научил, хотя и это спорно. Даже если выйдет подобраться и напасть, расправишься ты, скажем, с пятеркой, и то если по одному полезут. Я, так уж и быть, заберу еще несколько десятков. А дальше что?

— А зачем нам их куда-то забирать? — не понял я. — Трупики потом заберем, с телегой придем, и делов-то. Снести надо это решето, и всё.

— Гм… — судя по лицу, нравилась ему эта затея ненамного больше предыдущей. — Ладно, представим. Вон главный выход, я его вижу. И ты каким-то чудом ухитрился подрубить стенки, хотя после первого удара оттуда полезут далеко не десятки тварей, но всё равно представим, что параллельно ты поешь колыбельную и это каким-то образом сработало. Да, в целом его завалить можно. А остальные выходы?

— Кейн, вот скажи, ты же охотник, — повернулся я к нему. — Я же тебя не учу, как правильно охотиться, да?

— Еще бы ты попытался, — хохотнул он.

— Ну вот ты же пытаешься. — развел я руками, — У меня путь такой, я вижу, как строить, а построено тут явно неправильно. Вон трещину видишь? Она что, мимо одной норы проходит?

Кейн пригляделся, хотя уже темнело и видно было похуже.

— Штук пять захватывает, да… — протянул он, — И что, если туда ударить, все пять завалит?

— Больше, причем намного. А если еще вон ту трещинку задеть? А если подойти поближе и глянуть, сколько их там еще прячется?

Внутри охотника что-то отчетливо ломалось, гору он теперь разглядывал по-другому.

— Ну так что? — я гордо выпятил грудь. — Рехнулся я?

— Рехнулся, тут можно даже не сомневаться, — Кейн махнул рукой. — Но что-то в этом есть… Заразное оно у тебя, видимо. Только если я участвую, пчелам так и передай, с них десяток стакашек, и это не обсуждается. Боевые надо оплачивать соответственно.

— Думаю, как-нибудь договоримся, — пообещал я.

На том торги и закончились, и мы продолжили разведку. Солнце провалилось за кроны, и гнездо начало укладываться, осы одна за другой втягивались в норы, изнутри еще доносилось копошение, а вот закрывать за собой выходы никто не спешил, ни бумагой, ни камнем. Может, закупориваются где-то поглубже, отсюда не разглядеть, а может, им попросту незачем, желающих постучаться в такую дверь в округе давно не водится. Оно и к лучшему, ночью активность у них не та, по стене ползали последние единицы, и с каждой минутой становилось все тише.

— Вот дурные, даже часовых не выставили, — удивился я.

— Сам ты дурной. Вон, раз, два… четыре штуки, — Кейн повел пальцем вдоль склона. — Смотри внимательнее, они в норах сидят, у самого края, потому и не видно. А вот ты для них как на ладони.

Указал он на какие-то норы, и я правда вгляделся в каждую, но не рассмотрел ровным счетом ничего, черные дыры и черные дыры. Покивал, понятное дело, утвердительно, мол, и сам давно заметил, просто проверял, насколько внимателен мой напарник.

Справедливости ради, гнездо вовсе не такое хрупкое, каким я его расписал охотнику. Само по себе оно не рухнет еще десятилетия, тут хоть гранитного голема приводи и заставляй отплясывать чечетку прямо на верхушке, порода выдержит и не почешется. Трещины трещинами, а запас прочности у горы солидный, и без помощи ей никак не обойтись. Благо мы люди добрые, помочь готовы каждому нуждающемуся.

Пока Кейн перебирался с камня на камень, пересчитывал часовых, царапал ножом на куске коры расположение нор и прикидывал пути подхода и отхода, я смотрел в сгущающуюся тьму с совсем другими мыслями.

Итак, что нам дано? Высота гнезда, если мерить этажами прежнего мира, пять, а то и все семь. Дыр сотни, я не поленился прикинуть по ярусам, и выходят они большей частью на нашу сторону, обратный склон, похоже, изрыт куда скромнее. Отдельное спасибо строителям, что рыли с одной стороны, гора и без меня уже определилась, куда ей падать, осталось только согласовать с ней график работ. Сама гора при этом заметно больше гнезда, источили ее, считай, посередине, верхушка целая, и на ней, между прочим, тоже сидят часовые, подножье осы тоже не тронули.

Самое же интересное висело выше, над галереями осталась цельная каменная шапка, и я прикинул ее объем, помножил на вес кубометра породы, а полученное число мне сразу понравилось. Тысячи тонн, и все эти тонны терпеливо ждут наверху, пока им кто-нибудь покажет дорогу вниз.

Дальше сама задача, и формулируется она просто. Ронять стену наружу нельзя, так мы завалим только ближние выходы, а из дальних рой выплеснется целиком, и получится повторение истории у улья, только без Больда под рукой.

Значит, конструкция должна сложиться внутрь, опоры надо выбивать в правильном порядке, чтобы шапка просела вертикально и собственным весом прошла все ярусы сверху донизу. Тогда гора сама раздавит гнездо и сама же запечатает выходы раньше, чем обитатели сообразят, что дом пора покидать.

Изнутри половину работы уже проделали сами хозяева, каждый новый ход истончал простенки, и несущего камня там осталось меньше, чем кажется отсюда, а снаружи вторую половину доделывают корни с морозами, вон сколько трещин наметили. Мне остается сущая мелочь, найти точки, куда прикладывать силы, и порядок, в котором их выбивать.

Тут, правда, положена оговорка, и я ее совершенно ответственно проговаривал после каждой второй цифры. Все эти выкладки пока что пук в лужу, а не выкладки, глазомер в сумерках врет, породу я щупал одним взглядом, и до первого простукивания любой мой расчет стоит примерно столько же, сколько мечты о дирижабле. Но с оговорками думалось спокойнее, а с цифрами, пусть и кривыми, спокойнее вдвойне.

В общем, стемнело окончательно, Кейн тронул меня за плечо, и мы начали отходить, высматривая по дороге место для ночлега.

— Слушай, а пошли туда, где свинка, — осенило меня на первом же спуске. — Она же все равно пока парализованная. Ляжем на нее сверху и до утра как на перине поспим! А что, тепло, мягко, хорошо.

Кейн сбился с шага и несколько секунд молча меня разглядывал.

— Ты сейчас всерьез предложил ночевку в чужой кладовке? — скривился он, — Прямо на припасах?

— Ну а что, припасы никуда не убегут, мы аккуратно…

— Запах от свинки расходится на всю округу, и к утру возле такого склада соберется все, что в этом лесу голоднее нас, — терпению в его голосе можно было позавидовать. — А теперь представь, что на рассвете за припасами прилетает хозяйка, а на них кто-то спит и причмокивает. Дальше эту мысль я досматривать не хочу.

— Уговорил, — вздохнул я. — А жаль, идея-то хорошая. — на самом деле это и так понятно, но уйти-то можно и пораньше, пока осы спят. Они ж холоднокровные, значит по утренней прохладе летать не так удобно.

— Идея у тебя сегодня уже была, — буркнул Кейн. — Хватит с тебя одной в день.

Место он выбирал придирчиво и с расстановкой. Первую ложбинку, уютную на вид, забраковал сразу, воздух в ней стоит, и наш запах будет копиться до утра, а потом его унюхает любой прохожий нос. Вторую отверг из-за кустов, подобраться к ним можно вплотную с любой стороны, и гостя услышишь, только когда тот примется жевать.

В итоге устроились на пологом склоне, по ветру от гнезда, чтобы тянуло от ос к нам, а не наоборот, и с таким расчетом, чтобы между стволами просматривался кусок горы. Если среди ночи там поднимется шевеление, лучше увидеть его издалека и из укрытия, а не услышать над самой головой.

Нашлась на склоне и крыша, старая ель вцепилась корнями в край промоины, и под ними за годы вымыло сухую глубокую нишу, заползай и живи. Туда и залезли, примяв под себя мох, и вышло относительно безопасно, со спины камень, сверху корни, а просвет между ними глядит ровно куда надо.

— А может свинку сюда перенесе…

— Хватит, — перебил меня Кейн. — и что за любовь к дикой природе? То бараны, то свинки…

Костра, разумеется, никакого, ужин из вяленого мяса, и жевали мы его в тишине, переговариваясь вполголоса о завтрашнем. Кусок мне достался жесткий и почти не соленый, так что про густую кашу собирателей вспоминалось с тоской, но лучше уж так, чем никак.

Кейну в темноте что-то было видно, он изредка поворачивал голову и провожал взглядом одному ему заметных прохожих, а я хоть глаза наизнанку выверни, различал только сплошную черноту. Впрочем, скучать не приходилось, перед глазами и без того ярко светились расчеты, тоннаж шапки да толщина простенков. Я гонял числа по кругу, складывал их так и эдак, и что-то в них упорно не сходилось. Ничего удивительного, было бы странно, сойдись все с первого раза, на глазок и в потемках, вот только зудело это несхождение не хуже трещины в несущей стене задницы, и засыпал я, все еще пытаясь нащупать, где же оно прячется.

Разбудила меня предрассветная прохлада, затекла в нишу через просвет, забралась под одежду и устроилась ровно между лопаток, мох от такой гостьи не спасал, как ни заворачивайся. Кейна рядом не оказалось, он обнаружился чуть поодаль, выбрался, судя по примятому мху, еще затемно, припал к земле за камнем и наблюдал за гнездом, снаружи торчал только его затылок.

Солнце еще толком не встало, первые лучи едва коснулись верхушки горы, а на камнях у верхних нор уже собрался первый отряд. Осы вяло выползли на освещенную сторону и надолго замерли, вчерашняя моя теория подтверждалась на глазах, без солнца эта братия даже шевелиться не хочет.

А когда камни прогрелись, отряд поднялся на крыло и утянулся куда-то на запад, по своим осиным делам. Причем вместе с парой десятков рядовых улетел один здоровенный шершень, крупнее прочих раза в два, держался он в середине строя, и, видимо, у них так выглядят командиры.

Вот только если это простой командир отряда, то как тогда выглядит самая главная оса? Сидит небось в самом глубоком зале и габаритами не уступает Больду. Такую, чего доброго, и горой не раздавит, отряхнется от булыжников и вылезет злющая, а дальше пойдет крушить все подряд. Впрочем, есть лишь один способ это проверить.

Глаза после ночевки на камнях открываться отказывались, так что расковырял я их не с первой попытки, зато потом бодро выполз из укрытия и прилег рядом с Кейном. Так и валялись, пока солнце не встало окончательно и не проснулись все осы до последней.

У скалы стало куда оживленнее, полосатые занялись делами, летали по округе и таскали в гнездо всякое добро, Кейн срисовывал на кору маршруты и делал одному ему понятные пометки, ну а я разглядывал гору под новым ракурсом и подмечал дополнительные уязвимые места, а заодно и самые прочные, к которым стоит присмотреться отдельно.

Вон та стена, к примеру, держит на себе многое, а трещин в ней не наблюдается, и это проблема. И вот еще вопрос, так же ли она цела, если углубиться в туннели, или изнутри ее давно источили. Отсюда не разглядишь, надо подходить ближе и смотреть по месту, иначе какой-нибудь один выход останется целым, и кто-то шустрый уцелеет, пока все вокруг рушится.

Провалялись мы так, пока солнце не добралось и до нас. Дождались, когда очередная эскадра пройдет над головами, и только тогда начали собираться. Спустились в расщелину и двинулись по ней в обратную сторону, шли долго и молча, я-то понятно, у меня расчетов полная голова, а вот Кейн явно мучился и не выдержал первым.

— И все равно не понимаю, — выдохнул он. — Ну хорошо, трещины есть. Но что с ними делать? Палку сунешь в эту трещину, надавишь, и что, всё разъедется? Да не хватит сил, сколько Основы ни лей! Там же целая скала, хрен ты сдвинешь камень у подножья!

— Ой, да сдвину, — отмахнулся я.

— Вряд ли…

— А давай поспорим? Я подвину камень, растащу трещины, а ты… Дашь мне попользоваться баней сутки!

— Пф! Не, давай не так. — усмехнулся он, — Давай, если ты будешь долбить трещины и тебя в процессе сожрут осы, которых ты обязательно разбудишь, тогда после того, как переварят, я полученное отнесу Эдвину, и пусть он тобой кидается.

— А если не переварят и камень все же треснет, тогда баня на три дня, — протянул ему руку.

— Да не треснет, что за бред? — Кейн даже головой замотал, — Я же присмотрелся, трещины эти там уже давно, и ничего не рухнуло. Осы тоже не тупые, знают, где копать.

Я промолчал и продолжил тянуть руку.

— Хорошо, — он ответил на рукопожатие, — но если тебя придется вытаскивать, то ты мне должен… Не знаю… — тут он крепко задумался.

— Новую каменную баню, с бассейном и подачей воды, — кивнул ему. — Но если треснет, тогда извини, неделю твоей баней распоряжаюсь я.

— Три дня же было! — запротестовал он.

— Так ты думаешь, все-таки треснет? — прищурился я.

— Идет, неделя, — заключил Кейн.

Дальше зашагали заметно бодрее, каждый прикидывал, как распорядится выигрышем, хотя мне-то чего прикидывать, сам попарюсь разок, а остальные сеансы уже не для меня, Кейн это и сам должен понимать.

От гнезда к этому времени мы отошли прилично, так что я предложил пробежаться, время до вечера есть, а дел еще гора, и не одна. Кейн вопросов не задавал, судя по мечтательной физиономии, он уже наслаждался новой сауной и плескался в бассейне с горячей водой, возможно, где-то в его сознании вода эта даже булькала и пузырилась, не знаю, не заглядывал. Он просто пристроился следом и очнулся, только когда мы остановились посреди рощи бухляка, эту рощицу мы вчера пробегали насквозь, и тогда я сомневался, он это или не он, а теперь пригляделся, он самый.

— Вот этого добра нарвать надо, да побольше, — указал я на заросли.

— Так это ж бухляк. Ты что с ним делать собрался? — опешил охотник.

— Напихивать, — пожал я плечами и принялся рубить прутки.

Вопрос, сколько набирать, охотник озвучил не один раз и даже не пять, но успокоился я, только когда понял, что больше попросту не унесу, две тугие вязанки на спину и еще по вязанке в подмышки. Ну а что, я же правда пока не знаю, сколько потребуется, и лучше пусть останется лишнее, чем ночью выяснится, что не хватило одной палочки.

Место для приготовлений нашлось ниже по склону, ручей там выкатывался на перекат, под берегом лежала глина, а валунов вокруг накидано на любой вкус. Разложился я на полную и под удивленным взглядом Кейна взялся за дело, он комментировал каждое мое движение и строил догадки одна другой нелепее, а я наконец проверял старую идею, дробление камня бухляком было задумано еще при первом знакомстве с этим растением, но тогда все прутки ушли на стрелы.

Крупный валун с трещиной отыскался быстро, и я насовал в эту трещину палочек, битком, сколько влезло, и подбил обухом поглубже.

— Ну? И чего, теперь поджигать будешь? — прищурился Кейн.

— Зачем? — не понял я.

— Ну а как, камень разогреется, бухляк-то, пока сухой, горит неплохо. — спокойно проговорил охотник, — А дальше водой окатишь, вот он и треснет. Только сразу говорю, не сработает, камню надо много раз так нагреться, да и с широкой трещиной такое не проходит. Проще уж выходы забить и поджечь, тоже, кстати, вполне рабочий метод. Но не засчитается, в нашем споре важно именно разрушить.

— Помню, — улыбнулся я, взял фляжку и плеснул водой на торчащий из щели пучок.

Поначалу ничего особенного не происходило, набухали лишь свободные концы снаружи, и Кейн уже открыл рот для очередной шпильки, но тут в глубине камня послышался протяжный треск. Валун помедлил, будто решал, стоит ли позориться при свидетелях, затем громко крякнул и распался на две половины.

— Как вернемся, сразу баньку топи, — подмигнул я Кейну, хотя на самом деле у самого от сердца отлегло. Способ-то непроверенный, мало ли, куда именно бухляку вздумалось бы распирать, мог ведь выдавиться из щели наружу зеленой губкой, и весь фокус. А вот если добавить каплю Основы да начертить накопитель, выйдет вообще сказка, разопрет и сильнее, и быстрее.

Метод этот, к слову, древнее некуда, и называется он расклиниванием. У нас в прежнем мире так кололи камень задолго до всякой стали, и лучше всех наловчились египтяне. Да, многие свято верят в то, что там приложили руку инопланетяне, летали там на своих тарелках и шпуляли по камню лазерами, но сдается мне, механизмы там были чуть более примитивные и при этом не менее гениальные.

Эти ребята размечали гранитную глыбу и высверливали вдоль разметки ряд лунок, причем сверлили медными трубками, коронками по-нашему, с подсыпкой из песка. Медь мягкая и гранит ей не по зубам, зато песок под кромкой грыз его за двоих.

В лунки загоняли сухие деревянные клинья и поливали их водой, а дальше можно было спокойно уходить пить пиво, дерево набухало само и рвало гранит ровно по разметке, без единого удара молотком. Так добывались заготовки для обелисков, каменных игл весом в сотни тонн, и вообще тех кто верит в инопланетян вполне можно понять.

Работал этот принцип не только на юге, там, где зимы злые, воду по осени заливали прямо в трещины и ждали морозов, лед распирает камень почище любого клина, так что к весне глыба разваливалась сама. Позже в каменоломнях перешли на железные клинья с пластинами, выходило грубее, зато быстрее, но суть нигде не поменялась. Камень не надо долбить в лоб, у камня надо найти слабое место и заставить его работать против хозяина. Мне в этом смысле повезло больше всех, у меня вместо клиньев целая роща растет, и кувалда ей не нужна, плеснул воды, дальше она сама.

Нет, ну приятно, оно должно было сработать и сработало, это радует.

— Так, допустим, баня уже почти нагрелась, — стиснув зубы, проговорил Кейн. — Но объясни мне, как ты собираешься все это размещать? Пока забьешь одну трещину, пусть это и можно сделать тихо и незаметно, потом плеснешь на нее воды, и она сразу начнет трескаться и осыпаться! В следующую уже не успеешь, на грохот слетятся осы и тебя сожрут.

— Не меня, а нас, — поправил его, — и насчет этого тоже есть некоторые идеи…

Идеи имелись, причем не пустые, так что обрисовал Кейну в двух словах, что наша задача за ночь успеть забить как можно больше трещин и над каждым зарядом установить замедляющий механизм. То есть Основы налить в ветки сразу, а вот воду подать так, чтобы вылилась она с задержкой.

— Сделаем водяные бомбочки! — провозгласил я, ожидая если не оваций, то хотя бы уважительного кивка, но Кейн ликовать не спешил.

— Кидаться ими будем, что ли? — скривился он.

— Не, все проще, надо только подобрать толщину материалов, — отмахнулся я и принялся демонстрировать.

Благо здесь же течет ручей и есть глина. Слепил быстренько горшочек прямо из свежей глины и, не давая ему подсохнуть, налил внутрь воды. Некоторое время ничего не происходило, сырые стенки держали, так что пришлось даже помочь, ткнул пальцем в дно, и вода тонкой струйкой потекла снизу.

— Принцип ясен? — уточнил у Кейна.

— Подойти и тыкнуть пальцем? Ну гениально, да. Сам тыкать и пойдешь, — пробубнил Кейн, но, встретившись со мной взглядом, рассмеялся. — Да понял я, понял, не тупой. Хах! Видел бы ты свое лицо. Да, это сработает, и толщину правда надо подбирать. Всё, не беси, давай лепить.

Он с ходу ухватил комок глины, попытался вылепить собственный горшочек, и вышло у него не совсем то, а если честно, совсем не то.

— Да уж, со стороны это выглядело проще… — протянул он и принялся за следующую поделку.

В общем, дальше я лепил горшки самого разного калибра и формы, подбирая идеальную толщину дна. Стенки нарочно делал толстыми, чтобы, если потечет, то строго снизу, ровно туда, куда нам и нужно. Оптимальной толщиной для здешней глины вышло что-то порядка пяти миллиметров, сами и засекали, около часа уходит на то, чтобы вода начала капать, а дальше минут за пять дно прорывает окончательно, и весь запас разом уходит вниз.

Рабочей посуды мы наделали пару десятков штук, с запасом по толщине, и выставили сушиться на ветру. Расчет простой, при установке зарядов я буду проковыривать еще не засохшее дно и делать его тоньше, с каждым новым зарядом таймер выйдет короче, и грохнуть должно все разом.

— А это что? — закатил я глаза, посмотрев на рядок, который получился у Кейна. Нет, несколько годных стакашек там имелось, этого не отнять, сказалась, видимо, тоска по медовым расчетам, но вот последние поделки…

— Ой! Что-то задумался… — Кейн посмотрел на глиняный кексик у себя в руках, затем перевел взгляд на остальное творчество, а там два пельменя, вареник, ну а дальше уже все-таки посуда, или хотя бы жалкое ее подобие. — Да вот потому что не надо было мой кексик жрать! Потому так и получается!

Напоминать, что кексик достался вообще-то Больду, я не стал, скармливал его все-таки я, так что виноватым меня назначили давно и пожизненно. Тем более человек творит, переживает утрату через глину, куда уж тут лезть с уточнениями.

Собирались мы основательно, горшки я переложил мхом и составил в две корзины, которые сплел тут же из ивовых прутьев. Плетение вышло такое, что даже Больд при виде его расплакался бы и отобрал у меня материал, но донести хватит, а большего от корзины и не требуется.

Воды набрали во все, что ее держит, фляжки залили под горлышко, а вдобавок я слепил пару пузатых кувшинов со стенками в палец, такие и за сутки не протекут. Кувшины с корзинами достались Кейну, возражений не последовало, баня сама себя не выиграет.

По дороге пришлось перебираться через уже знакомую расщелину, Кейн разбежался и перемахнул ее вместе с кувшинами, а на той стороне обернулся и одарил меня своим коронным «вот так вот». Я же по старинке слез по уступам и выкарабкался с другой стороны, хрупкое все равно едет на охотнике, а вязанкам падение не страшно.

Обратно шли уже под вечерними эскадрами, осы возвращались домой по тем же маршрутам, что и утром, и Кейн вел нас от укрытия к укрытию, командуя привал ровно перед тем, как над кронами прокатится гул. Приятно работать с человеком, у которого карта нарисована не для красоты.

К схрону со свинкой заглянули по пути, я настоял, благо крюк выходил всего ничего. Свинка обнаружилась на месте, лежала в каменном корытце все той же деревянной чуркой и на наше появление отозвалась единственным доступным способом, часто-часто лупала глазками.

— Живая, — присел я рядом на корточки. — Вроде даже отъелась.

— С чего бы, ее тут не кормит никто, — Кейн быстро оглядел следы вокруг валуна. — А вот что долежала, это удивительно… Видать, местные знают, чья это кладовка, и связываться не хотят. Дня через два, может три, яд отойдет, вскочит и убежит, если раньше в гнездо не уволокут.

— Не уволокут, — пообещал я то ли ему, то ли свинке. — Некому будет.

Свинка моргнула, будем считать, что оценила и одобрила.

— И ночевать на ней мы не будем, — на всякий случай добавил Кейн. — Даже не начинай.

— Даже не собирался, — соврал я и поднялся. Хорошая же была идея…

К пригорку напротив гнезда добрались, когда солнце уже цеплялось за верхушки, сгрузили ношу в ложбинке за камнями и растянулись на гребне. Осы возвращались эскадра за эскадрой, у нор шло вечернее копошение, склоны понемногу пустели, полосатые втягивались внутрь, и на камнях остались одни часовые, которых я по-прежнему в упор не различал, зато теперь хотя бы знал, куда не смотреть.

Поужинали вяленым мясом, кусок мне достался помягче вчерашнего, а может, зубы уже смирились и перестали жаловаться. Кейн изредка поворачивал голову на одному ему слышные шорохи, я лежал, смотрел, как гора превращается в черный горб на фоне догорающего неба, и перебирал в голове порядок обхода, какие трещины забиваем первыми и где над ними встанут горшки.

Ночь обещала выйти длинной, где-то в ее конце меня ждала неделя чужой бани, ну или собственные похороны в осином исполнении, тут уж как договоримся с горой. Сама гора тем временем растворялась в темноте вместе со всеми своими трещинами, только у меня в голове она по-прежнему стояла ясная, размеченная до последней щели, и оставалось лишь дождаться, пока гнездо уснет окончательно.

Часовых Кейн пересчитывал в третий раз, и всё вроде бы сошлось, но лучше в таком деле перебдеть. Четверо сидели на этом склоне у самого края каменных глоток, наружу не высовывался ни один, только чутье и цепляло их тепло сквозь толщу. Еще двоих он высмотрел с обратной стороны, когда в сумерках делал крюк вокруг горы, но там и дыр поменьше, и глядят они в другую сторону, этих Кейн записал в полбеды.

Про тех, что дежурили на самой верхушке, он старался не думать, да и вряд ли заметят, в темноте такие твари видят откровенно плохо. Настоящая беда возилась в глубине, при общем сонном покое там кто-то бодрствовал, и не один, десятка два по самым скромным прикидкам. У людей такое зовется дежурной сменой, ее держат в караулках на случай ночного пожара, и если у полосатых заведено похоже, то поднимется эта смена первой и разбираться, кто тут бродит в потемках, не станет.

Врать себе Кейн не привык, а правда была простая, так близко к осиным горам он не подбирался еще ни разу, хотя лес топчет с малолетства. Место это на всех его картах значилось одним коротким правилом, обходить по широкой дуге, и правило это исправно берегло ему шкуру не первый десяток лет. Добычей здесь не пахнет, всё давно выжрано, а сами осы не несут такой пользы, чтобы с ними связываться. Гнездо для его чутья и сейчас лежало пятном и медленно дышало, и на каждый такой вздох внутри у охотника что-то подбиралось само собой.

Рядом ворочался Рей, доспоривал с кем-то у себя в голове и время от времени бормотал вслух неведомые слова. Углы какие-то, косинусы непонятные, и по звучанию выходило что-то среднее между молитвой и руганью, так что Кейн решил не переспрашивать, мало ли что откликнется. Да и вообще, сильно Рей изменился, то ли бес в нем сидит, то ли еще что, но сейчас это совершенно неважно. Староста говорит такими вопросами не задаваться, да и сам Кейн понимает, насколько сильно может поменять человека путь. Не первый такой одержимый, взять того же Эдвина, тоже ведь дурной, но зато свой и в этом можно не сомневаться.

За дело он был спокоен, по крайней мере за ту его половину, где сам ведет и сам прячет, а вот насчет спора спокойствие к ночи подрастерял. Слишком уж уверенно мальчишка считал, ни капли не переживал, что ему вообще-то баню строить, а спорить с человеком, который проигрыш даже не рассматривает, надо было вчера и подумавши.

Да и, по чести, пусть лучше выигрывает, баня не убудет, а вот соседство этой горы давно просилось из леса вон. Ну а если пойдет вкривь, вытаскивать мальчишку он готов при любом раскладе, и сдается ему, что тащить придется даже в случае успеха, победителей ведь тоже кто-то должен носить.

Пора или не пора, Кейн мерил по трем зарубкам. Гул, что с вечера стоял в камне толстым слоем, должен осесть вглубь, к самому основанию. Ночной холод должен связать ос по лапам, полосатые без солнца тяжелы на подъем. Ну и часовые, когда перестают ерзать в норах, дрема, стало быть, добралась и до них. Ночь попалась правильная, небо затянуло еще на закате, ветер тянул ровно, без порывов, и к середине ночи все три зарубки сошлись одна за другой, остался последний обязательный ритуал.

— Ты же запомнил? А ну повтори еще раз.

— Эх… — Рей закатил глаза так старательно, что это было слышно.

— Без этих твоих эхов! — прошипел охотник, — Проговори слово в слово, в очередной раз лишним не будет. Если что-то идет не так…

— Если что-то идет не так, бросаю все и бегу на тебя, не оборачиваясь, — забубнил Рей. — Помню я, Кейн, помню. Все будет хорошо, не ссы.

— Да это тебе ссать положено, — задохнулся от такой наглости охотник. — Мне-то чего? Я, если что, ноги унесу, у меня с этим отродясь проблем не было.

Дальше разговоры кончились до самого утра. Вел Кейн по маршрутам, которые вчера срисовал на кору, а за день перегнал в память намертво. Первый заход наметили по нижним норам, от расколотого валуна до сухой промоины, второй повыше, вдоль карниза, а дальше как пойдет, и весь путь Кейн выстраивал так, чтобы ветер ни на шаг не подпускал их запах к гнезду.

Шаги он гасил Основой, есть такой прием, сила стелется под подошву и забирает звук раньше, чем тот успеет родиться, а сам через каждые полсотни шагов замирал и слушал. Один раз в глубине горы шевельнулся кто-то крупный, прополз с яруса на ярус и затих, в другой всего лишь жук прошуршал по кустам, но на слух в такую ночь эти двое весят одинаково, и кулак Кейн вскидывал одинаково на обоих.

Рей позади старался так, что, кажется, прикусил язык. По охотничьей шкале мальчишка тянул на глухого барсука после сытного обеда, однако для человека, который еще вчера ломился через лес головой вперед, рывок вышел небывалый, за одни сутки так не учатся. Груз поделили по уму, хрупкое ехало на Кейне, корзины с горшками, переложенными мхом, да кувшины с водой, а вязанки бухляка достались Рею, всё как в прошлый раз и схему решили не менять.

Зато у камня мальчишку стало не узнать, деревянные руки, всю дорогу цеплявшиеся за каждую ветку, разом вспомнили, чьи они, движения сделались скупыми и верными, и Кейн отметил про себя, что Рей в лесу и Рей у камня это два разных человека, и второго он до сих пор видел, похоже, только издалека.

Работал строитель молча, весь разговор свелся к пальцам. Прикладывал ладонь к камню и надолго замирал, тихо простукивал костяшками, менял точку без объяснений, а на вопросительно поднятую бровь показывал числа, и числа эти Кейн понимать отказывался напрочь, ему хватало своих. Один раз Рей показал восемь, подумал и добавил еще два пальца, Кейн с серьезным лицом кивнул, и оба остались довольны, хотя навряд ли хоть один понял, что имел в виду другой.

Зато Кейн видел то, чего не видел больше никто. Из ладони мальчишки в трещины стекала Основа и оставалась лежать в камне теплыми швами, гора понемногу покрывалась этим шитьем, и чем стройнее выходил рисунок, тем меньше он Кейну нравился. У живого след ложится вкривь и вкось, зверь петляет, человек сбивается, а тут стежки шли один к одному, и от этой ровности по спине тянуло нехорошим холодком.

А в остальном выглядело это до неприличия глупо. Строитель подходил к очередной трещине и чуть ли не обнюхивал ее, после чего по одним ему ведомым признакам либо терял интерес и шел дальше, либо до отказа набивал ее пучками и лепил сверху горшок, примазывая его глиной и пропуская сквозь пальцы что-то свое.

Там повыше насовал, тут у самого пола подкинул одну ветку, а в узкую нору-ответвление затолкал целую вязанку, и, судя по его лицу, именно столько там и было надо. Под конец каждый горшок получал воду и пару движений ногтем по донцу, где-то Рей скреб подольше, где-то едва касался, и Кейн, поймав себя на попытке разгадать в этом порядок, усилием воли вернул глаза к часовым, у каждого свое ремесло, и подглядывать в чужое лучше не посреди ночи.

Чуть позже он поймал себя еще раз, теперь уже на том, что стоит с корзиной наготове и подает горшки по первому шевелению чужих пальцев, и решил, что вот об этой части ночи в деревне рассказывать не будет никому и никогда.

Дежурная смена в глубине пару раз оживала, гоняла что-то по нижним ярусам, и оба раза Кейн пережидал, придержав мальчишку за ворот, пока копошение не уляжется обратно на дно. Ночь между тем перевалила за середину давно, и по всем прикидкам выходило, что светать начнет раньше, чем Рей угомонится.

Отдельным испытанием стала гладкая стена у главного устья, к ней строитель примеривался еще днем, а теперь щупал дольше всего. Обстучал ее костяшками сверху донизу, приложил ухо, потом ладонь, а затем взял и шагнул в устье туннеля, в темноту.

Кейн остался снаружи с ножом наготове и за эти несколько минут сложил в голове подробный план штурма осиной горы силами одного охотника, план выходил самоубийственным с какого конца ни зайди, но составлять его было легче, чем просто стоять и слушать собственное сердце. Изнутри не донеслось ни шороха, Рей вынырнул обратно довольный и даже показал большой палец. И вот от этого пальца стало тревожнее всего, довольный Рей, по опыту, означает, что мир где-то уже дал трещину, просто сам об этом еще не знает.

В какой-то момент из норы в десятке шагов выбралась оса. Кейн не успел ни подумать, ни испугаться, тело сработало само, и купол лег на обоих еще до того, как гостья сделала первый шаг.

Спрятаться одному дело нехитрое, прием отточен за годы до того, что сам себя иной раз не найдешь, а вот накрыть еще и соседа, да так, чтобы чужая Основа не светилась из-под полога — это уже искусство. Рубаху пропитало потом в первую же минуту, что само по себе минус, одно дело укрыться от чужого чутья и другое дело вонять на всю округу, благо хоть ветер уносил след в спасительную сторону.

По-хорошему, поторапливаться следовало еще с полуночи, вот только Рей, судя по горящим глазам, как раз вошел во вкус, то и дело забирал куда-то в сторону от расчерченного пути, и Кейну оставалось тенью ходить следом и прикрывать, что успевает. Вот и сейчас стояли они в стороне от маршрута, мальчишка, видите ли, углядел свежую трещинку, а пройти мимо такой красоты оказалось выше его сил.

Оса топталась у своей норы, водила усами и глядела, казалось, прямиком на них. Кейн и сам стоял камнем, всерьез прикидывая, не остаться ли им в этом виде насовсем, а потом скосил глаз на соседа и понял, что переживает тут за двоих он один. У Рея в горшках уже пошла вода, останавливаться нельзя, посыплется все, что налеплено, так что мальчишка одной рукой доковыривал донце, второй придерживал горшок, и по лицу его читалось, что оса в списке забот идет второй, сразу после толщины этого донца.

Уползла она нескоро, и чего ей стоило это решение, ведает только она сама, а вот чего оно стоило Кейну, тот прочувствовал сполна, купол он держал еще с минуту после того, как в норе стихло, просто на всякий случай. Потом показал Рею кулак, и Рей вежливо кивнул, как будто ему передали привет.

Первую каплю Кейн расслышал, когда строитель еще возился у последних трещин. Приглушенно стукнуло в толще камня, затихло, а вскоре капель пошла со всех сторон сразу, и кое-где уже не капало, а тонко журчало.

Кейн считал горшки на слух, сбился на втором десятке и пришел к выводу, от которого заныло между лопаток: обратной дороги у них нет уже минут десять. Вода ушла в камень, и единственное, что эта гора еще решает сама — это когда именно ей перестать быть горой. Хуже всего, что каждый горшок он теперь знал на слух в лицо, вот этот журчит над головой, у карниза, а вот тот, у пола, только начал, и отвязаться от этого счета не выходило никак.

Кейн дернул подбородком в сторону отхода, Рей в ответ растопырил пятерню, и поди пойми, то ли пять горшков осталось, то ли пять минут, то ли столько дней он собрался хозяйничать в чужой бане, то ли все идет по плану.

Внутренняя бухгалтерия охотника тем временем съезжала на глазах, еще вечером он прикидывал, где у новой каменной бани встанет бассейн, теперь же мысленно накидывал мальчишке к спорной неделе три дня сверху, потом пять, лишь бы этот умник закончил и они убрались за гребень. Дойти до десяти бухгалтерия не успела, в глубине камня коротко щелкнуло, и сонный гул, всю ночь лежавший на дне горы, сменил тон, гнездо начало просыпаться.

Следующий хруст вышел такой, что откликнулся эхом с соседнего склона, и ноги решили все за хозяина, Кейн сделал пару шагов вниз и лишь потом сообразил обернуться. А обернувшись, увидел, что бежать никто не собирается, Рей лихорадочно напихивал прутки в последнюю трещину и обливал их водой прямо из фляги, безо всяких горшков, потом перескочил к соседней норе, из которой нарастал шелест лапок, швырнул туда остаток вязанки целиком, следом отправил флягу, плеснул из кувшина и метнул поверх комок мокрой глины. Может еще и помочился бы сверху, но к этому моменту Кейн уже дотянулся, рванул его за руку, и они помчали.

Бежали в ложбинку за гребнем, Кейн волок мальчишку за плечо и доворачивал куда надо, поскольку тот оборачивался через каждые три шага и дороги не видел в упор. Залегли, вжались в мох, и наступила секунда тишины, за которую Кейн с горечью решил, что ничего не вышло. Вода ушла вся, а камень выстоял, стало быть, трещин не хватило, и завтра он будет топить свою баню сам, причем впервые в жизни с облегчением. Вот только додумать эту мысль до конца не дала гора.

Начала она с одиночного звонкого щелчка, почти выстрела, и щелчок этот еще катился по склону, когда снизу ударила серия. Швы, которые Кейн всю ночь провожал глазами, вспыхнули цепочкой, один поджигал другой, теплые стежки разбегались по горе во все стороны, и трещины между ними проступили даже для простого зрения, черные ветки на сером камне. Изнутри поднялся рев проснувшегося гнезда, тысячи крыльев снялись с места одним махом, но рев этот безнадежно опаздывал.

Гора качнулась, и на одно мгновение Кейну померещилось, что стена пошла наружу, на них, рука уже сгребла Рея за шиворот, а Рей сидел себе и улыбался. Поднял три пальца, загнул один, второй, и на третьем шапка ухнула вниз. Ушла отвесно, ярус в ярус, гора глотала сама себя, и теплое пятно, которое дышало под камнем всю ночь, погасло разом, будто на него дунули.

Гора еще складывалось, а охотничье в нем разошлось с человеческим, добычу он уважал всякую, полосатую в том числе, а такого конца не пожелал бы никому, даже ей. Следом пришел грохот, прокатился по лесу и долго еще возвращался эхом с разных сторон, а через гребень поползла пыль и заскрипела на зубах.

Почему все сложилось внутрь, а не разъехалось по округе, Кейн не понимал и понимать, признаться, опасался. На расчет это не походило никак, выходила жуть, которая отчего-то послушалась мальчишку. А спорить с тем, кого слушается жуть, он с этой ночи зарекся до конца жизни. Баню, получается, тот выиграл абсолютно честно, неделя так неделя.

Над руинами уже поднимались первые уцелевшие, десятка полтора, кто с верхушки, кто с обратного склона, теперь не сочтешь. Кружили они пока без всякой цели, но Кейн знал, до чего быстро у таких тварей цель находится, а находится она обычно там, где пахнет чужим потом. Уходить полагалось сразу, об этом тоже договаривались на входе, и единственное правило этой ночи Рей, разумеется, приберег напоследок, чтобы нарушить. Бежать за Кейном он явно не собирался.

Кейн дернул его за рукав, потом сильнее, после чего силой развернул к себе. Строитель не сопротивлялся, но и не двигался, смотрел мимо, туда, где оседала пыль, и улыбка у него была самая счастливая из всех, что Кейн видел на этом лице.

— Хы, — поделился Рей.

— Согласен, — Кейн взвалил его на плечо и побежал.

Кувшин кочевал от костра к костру, и Кодл поспевал с ним к каждой кружке раньше, чем ее хозяин успевал вспомнить о жажде. Над углями доходило мясо, господа лениво переговаривались о грядущем возмещении, и вечер в лагере выглядел сытым и благодушным, у господ других теперь не бывает.

Наливал он с легким поклоном, ровно на два пальца ниже края, а шутки господ встречал смехом нужной громкости. На рыцарских же слуг, если те мешкали с блюдом или несли его криво, Кодл шикал с начальственным холодком, и бедолаги вытягивались сами собой.

— Во, гляди! — ржали господа. — Наконец-то над этими раздолбаями завелся нормальный начальник! Хоть кто-то этих нерях строить умеет!

Слуги в ответ глядели на Кодла с тихой мечтой утопить его в винной бочке, но виночерпий господам нравился, а против господского вкуса не попрешь, оставалось терпеть.

Жизнь, если по чести, наладилась до неприличия. Кормили и охраняли его ровно те люди, которых он недавно обчистил до нитки, ребята пристроились рядом, и если это называется заключением, то Кодл согласен на пожизненное.

— … да точно тебе говорю, карету уже в Северане видели! — у одного из костров шел разговор, ради которого Кодл чуть сбавил шаг. — Со дня на день прибудет!

— Что-то он там засиделся, — рыцарь повертел кружку и заглянул в нее с укором. — Пьет, поди, по тавернам. А ему бы поторопиться, дело-то важное, у знатных родов не каждый день крадут. Ну ничего, я отцу отпишу, что столичный дознаватель не старается. Отец с министром лично знаком, так что бездельник этот еще пожалеет…

Дослушивать Кодл не стал, рука его не дрогнула, и вино потекло в подставленную кружку как полагается. Улыбку он тоже удержал на месте, от костра отходил неторопливо, дела виночерпия не ждут, а вот голова уже работала на полную. К прибытию гостя из столицы следовало подготовиться, и начать лучше с легенды для выхода из лагеря.

В деревню путь ему теперь заказан, там его каким-то образом раскусили. Сработано ведь было чисто, к пьяному образу не подкопался бы и столичный ловчила, а его буднично взяли и назвали трезвым, и откуда местные это знали, Кодл не понял до сих пор.

Ладно, пусть остается загадкой для долгих зимних вечеров, доказательств у деревни нет, заключения среди тамошних монстров удалось избежать, и на том спасибо. Он этих монстров видел в деле, и по всему выходит, что в Пороге практиков больше, чем заборов, так что обходить деревню он теперь будет десятой дорогой.

Легенду Кодл слепил из того, что валялось под ногами. Днем прошелся вдоль костров с озабоченным лицом и навздыхался на неделю вперед, а у крайней жаровни терпение у него кончилось.

— Господа, ну куда же это годится! — всплеснул он руками. — Мясо утром, мясо вечером! Живот же не чужой, его беречь надо! Хоть бы зелени какой, грибочков…

— А что нам, кашу солдатскую жрать? — хохотнули в ответ.

— Зачем кашу, — оскорбился Кодл. — Сегодня же будет вам разнообразие! Уж грибы-то в этом лесу найдутся, не сомневайтесь!

Возражений не последовало, заботливый виночерпий в хозяйстве штука редкая, и господа спорить не стали. Лукошко нашлось у обозников, и через час Кодл уже неторопливо шагал к опушке. У края лагеря он прицепился к скучающему стражнику, поинтересовался, с какой стороны грибы жирнее и правда ли, что от белых у стариков спина молодеет.

В грибах стражник разбирался не глубже, чем в поэзии, посоветовал искать там, где растут, и проводил чудака долгим взглядом. Ровно этого Кодл и добивался, чудака с лукошком запомнят, а значит при случае и подтвердят, ушел человек открыто, средь бела дня, еще и с глупостями наперевес.

Первую сотню шагов Кодл со всей ответственностью отыгрывал грибника, заглядывал под листья и кланялся каждому пню. Дальше спектакль кончился, шаг сменился на рабочий, и шел он уже не куда глаза глядят, а по делу, в сторону схрона.

Все эти дни профессионализм держал его от того места подальше, к тайникам не ходят, это правило старше него самого. Вот только прятал добычу не он, а подчиненный, место не знает больше ни одна душа, и все бы ничего, но надежных людей не бывает, доверять можно только себе.

Обычно Кодлу хватало чужих рук и собственных инструкций, только дознаватель едет особый, а под особого лучше перестраховаться. План нехитрый, подобраться и издали убедиться, что спрятано без огрехов, а если с огрехами, засучить рукава и переделать самому, чужие ошибки в его деле стоят головы.

Мысли по дороге крутились скользкие. Вдруг столичный и вправду окажется мастером своего дела и всё вычислит? Вряд ли, хвостов Кодл не оставил, тут он в себе уверен. Но если каким-то чудом дознаватель дотянется до подельников, те запоют хором в первый же вечер, для такого и чудес не надо, хватит одного вида дыбы.

Сам он не запоет никогда, для него в этом королевстве еще не построили подвала, туман выведет из любого, а деньги полежат, деньги терпеливые. В общем, решил он, дойдем, оценим на месте, а дальше по обстоятельствам.

Человека Кодл почуял раньше, чем увидел, ремесло откликается на чужое присутствие быстрее глаз. Первым желанием было уйти за деревья и обогнуть, но выбор тут стоит делать по науке. Тот, кто шарахнулся от случайного грибника, запоминается куда лучше того, кто поздоровался, так что Кодл поправил лукошко и вышел навстречу сам.

На прогалине копошился сухонький низкорослый мужичок с залысиной и клочковатой бородкой, самый обычный и ни чем непримечательный на вид. Одежонка на нем висела не по размеру и вся в заплатках, башмаки просили каши, а грибы он складывал не в корзину даже, а в тряпицу, которую и сумкой не назовешь, узелок узелком. На хруст ветки мужичок обернулся и заморгал.

— А ты чего тут? — удивился он.

— А ты? — не остался в долгу Кодл.

— Да гуляю.

— Ну так и я гуляю. Грибы вон ищу, не видел?

Пока языки перебрасывались пустым, Кодл делал настоящую работу. Взгляд его прошелся по мужичку сверху донизу и обратно, снял слой за слоем и не зацепился ни разу. Одежонка правильная до последней заплатки, штопана где надо и ношена не первый год, руки в земле и с парой свежих мозолей.

Взгляд убран, утоплен на самое дно, и доставать оттуда нечего. Единственное, что царапало Кодла во всей этой картине — это что не царапало ровным счетом ничего. У любого встречного хоть что-нибудь да торчит наружу, испуг или любопытство, а этот выходил гладким со всех сторон, и чем дольше тянулась беседа, тем меньше эта гладкость ему нравилась.

— Ну, бывай, — мужичок покопался в тряпице, выбрал гриб покрепче и протянул. — Держи. А то ходишь с пустым лукошком, засмеют жеж.

— Благодарствую, — Кодл принял подношение с поклоном. — Удачно погулять.

На этом разошлись, каждый в свою сторону, и не оглянулся ни один. Сам Кодл не оглянулся по выучке, за этим умением стоят годы, и цену им он знает наперечет. А вот мужичок не оглянулся просто так, между делом, и вот это добило сильнее всего, уж кто-кто, а Кодл понимает, чего стоит не оглянуться.

К схрону он после такого не пошел вовсе. Крюк заложил на полдня и просто набирал лукошко по грибным местам, отчетность есть отчетность, а сам тем временем раскладывал встречу и так и эдак. Для беглого мужичок слишком сытый, для крестьянина слишком спокойный. А для случайного совпадения уж слишком удачно он встал, ровно на дуге, которой Кодл выходил к тайнику.

Вывод он себе запретил, домыслы в его деле роскошь, зато решение дозрело само собой. К схрону теперь нельзя ни шагу, ни ему, ни кому-то еще, а значит, надо устроить, чтобы копали не там. У дознавателя должен быть вор, и вор, по счастью, давно назначен, осталось лишь помочь бумаге сойтись. Бумага вообще любит, когда ей помогают, на этом стоит половина королевства.

В лагерь Кодл вернулся под вечер с полным лукошком. Грибы отправились в котел, к мясу, и господа новинку оценили, налетели с ложками и хвалили наперебой, а больше всех досталось виночерпию, кто-то даже пообещал замолвить за него словечко в столице. Ребята у вертелов переглянулись со значением, начальник в очередной раз оказался умнее всех.

Вечер покатился заведенным порядком, и Кодл пошел по кругу с кувшином. У третьей по счету кружки вино плеснуло мимо, на землю. Рыцарь ничего не заметил, господам нынче было хорошо, а вот Кодл заметил, долил без ошибки и отошел в тень.

Рука у него не дрожала лет двадцать, с первого настоящего дела, и списать промах оказалось не на что, мысли о гладком мужичке не отпускали и отпускать, похоже, не собирались. Гриб, врученный на прощание, так и лежал у него за пазухой, в котел он его не бросил и выбрасывать тоже почему-то не стал. Подарок это был или метка, Кодл пока не решил, только в его ремесле просто так не вручают ничего.