Глава 13

Южане у ворот замерли ненадолго, общаться особо не стали, так, обменялись парой гортанных звуков на своем и всё. Тот, что нюхал опору, неторопливо вернулся к остальным, мешок снова пополз с борта, и через минуту разгрузка шла так, будто ничего и не было.

Подойти бы поближе, послушать, о чем они там переговариваются, да толку, языка я все равно не знаю. А толпа уже подхватила меня и понесла к площади, и выгребать против такого течения выйдет себе дороже.

Корш так и стоит у въезда с дощечкой, считает телеги и занимается перенаправлением, и если прикинуть, в сторону площади свернула едва ли треть. Подавляющее большинство объезжает столпотворение и катит к складу, а грузчики там уже наготове. Мельком глянул, чего хоть везут, и не разобрался, где-то тряпками накрыто, где-то бочки стоят да мешки, видимо с крупой. Вон соль вижу, в белых и особенно плотных мешках, кстати. Ну и зерно, обязательно, куда ж без него.

Запасы на зиму, значит, и это логично, выкупать надо сейчас, с приближением Пустых дороги опять встанут, и даже ремонт моста через Кальву станет неактуален. Хотя, насколько мне известно, там уже устроили паромную переправу и стригут на ней неплохие деньги с торговцев и переселенцев, но зато и обозы добираются на два дня быстрее.

Сунулся я к Коршу с горшками и соломой, пока помню, а он даже головы не поднял, только выставил ладонь, мол, не сбивай, сорок третья пошла. Ладно, поймаю позже, никуда он от меня не денется.

У ноги кто-то засопел, опустил глаза, а там Тележка. Воск на камне у бункера, видать, кончился, вот она и отправилась искать, где еще чего перепадет, нюх на такое у нее безошибочный. Впрочем, тут и правда есть чем поживиться.

Помимо пришлых на площадь сразу вывалили местные дельцы, торгуют из котлов и бочек, бабка с лотком пирожков ходит. Один вопрос, откуда она эти пирожки взяла, их же по идее надо лепить заранее и печь прямо перед продажей. А тут прошло от силы полчаса, и как их можно налепить с такой скоростью, я даже не представляю.

Может, арендует ячейку на складе и держит готовое тесто под рунами? Или вовсе напекла оптом целую гору, и лежат они там себе, а как пора выставляться, достает, греет в печке, и идите ешьте, ребята. Кстати, взять хоть свежий хлеб. Положил я, допустим, булку под руну консервации, запитал, сделал всё по инструкции… Которую, к слову, повесили у входа на склад, как правильно пользоваться магическим сооружением, Корш прописал всё до последнего шага.

Так вот, положил булку, и… И что дальше? Не стухнет, это понятно, возможно даже плесенью не покроется, а вот высохнет или нет? Логика подсказывает, что поддержание влажности в продукте в ее обязанности не входит. А высохший хлеб считай испорченный, по крайней мере до тех пор, пока его не нарекли сухарем.

Мотнул головой, прогоняя лишнее. Разберемся, проведем эксперименты, запишем результаты, и, возможно, кто-то в будущем напишет диссертацию про взаимодействие хлеба с рунами консервации. А потом и докторскую защитит, доказав математическим путем, что сухари на самом деле тот же хлеб.

Торговцы заняли свои старые места на площади, а вот раскладываться не спешат. Лошадей распрягли и увели к коновязи, возы накрыли рогожей и подоткнули края, кто-то пристроил котелок на треногу, а один и вовсе улегся на мешки и укрылся тулупом с головой, у человека рабочий день закончен. Народ между тем стекается отовсюду, болтают о том о сем, все радостные, и в кошелях звенит так, что хоть оркестр собирай.

Улю на этом празднике досталось больше всех, его обступили посреди улицы и требуют расчета за сегодняшний человекодень, деньги людям нужны здесь и сейчас.

— Я траншею выкопал, кстати, которую вчера говорили! В одиночку!

— Да, я помогал, точно говорю, мы в одиночку ее копали! — закивал второй.

— Втроем, конечно, но сами! — добавил третий. — А там ты сам говорил, на траншею пять человекодней!

Уль закатил глаза, сверился с записями и повел всю компанию к старосте. Вроде назначал я парня когда-то вести учет по человекодням, а теперь кто-то заставил его работать с этим на полную ставку. Уль коротко покосился в сторону въезда, где Корш все так же перенаправляет повозки, и стало понятно, кто настоящий виновник назначения. Ну а за деньгами уже к старосте, свои запасы, которые я ему выделял, Уль давно растратил.

— Да давайте завтра, люди добрые! — донеслось с другого края, посмотрел, а там дородный торговец отмахивается от наседающих мужиков. — Куда на ночь глядя товар выкладывать? Темно, ни шиша не видать, с рассвета и начнем!

— Так мы и в темноте разглядим, — заверили из толпы.

— Покажь хоть, чего привез, — подхватил второй. — Мы ж не щупать, мы купить!

— Завтра! — отрезал торговец и натянул рогожу повыше.

Собственно, я и сам рассуждал час назад, что это они на утреннюю ярмарку приехали, а сейчас просто заночуют. Только деревня рассудила иначе. Денег за человекодни у народа скопилось порядочно, тратить их всё это время было некуда, и терпеть до открытия, когда товар лежит вот он, под рогожей, выше человеческих сил.

Раньше хоть в Пороге для ярмарки был свой день, с утра и по-людски, а тут устроили хрен пойми что, шум, гам, чуть ли не праздник. И логика тут железная, если кто-то за ночь подсуетится, то к утру можно встать и увидеть пустые прилавки. Нет уж, раз приперлись, будьте добры продавать сразу.

Шел я мимо всего этого, особо не надеялся на открытие продаж, но случайно заметил, что у одного воза на крючке болтается чайник. Закопченный донельзя, конечно, но сквозь копоть на боку проступают рыжие проплешины, и у меня в голове сразу щелкнуло. Медную посуду я собирался заказывать в городе еще под суп, а тут медь сама приехала.

— Опа! Беру! — указал я на посудину и полез в мешочек на поясе. Какие-то накопления как раз для такого случая и таскаю, вот и пригодилось.

— Не продается, — торговец даже обернулся от неожиданности. — Я из него отвары пью.

— Серебряк.

— Так я ж из него…

— Два.

Торговец молча снял чайник с крючка, подержал на весу и сунул мне в руки.

— Пей на здоровье, — вздохнул он.

Дальше всё случилось само, без единой команды. Ближний сосед глянул на серебро в моей ладони, крякнул и стянул рогожу со своего воза, за ним потянулись остальные, и вскоре укрытого товара на площади не осталось вовсе. Раз живое серебро ходит по рядам уже сегодня, ждать никто больше не согласен.

— Раз мастер берет, значит, есть чего брать! — заключили сзади, и толпа качнулась к возам.

— Ага, сейчас всё скупит, а нам на утро что останется? Рогожа эта? Так я ж куплю… — прикинул кто-то рядом.

— Хрен тебе, а не рогожа, я ее первым увидел! — возмутился второй, и эти выкрики окончательно добили самообладание людей.

Кто-то подступился с факелом к возу горшечника, посветить на товар, а у того горшки упакованы в солому, и торчит она из каждой щели. Пыхнуло на полвоза, шарахнулись все, от покупателей до лошадей. Вспышку сбили шапками и затоптали в десяток ног, горшки уцелели до единого, зато хозяин с факельщиком вцепились друг в друга голосами.

— Ты чего творишь⁈ Чуть весь воз мне не спалил! — горшечник тряс перед собой обгоревшим пучком.

— А я почем знал, что у тебя там сено⁈ — отбивался факельщик и прятал факел за спину, словно это что-то меняло.

— Не сено, а солома, — влез третий, и даже важно поднял палец. — Сено для скотины, а это солома. И горит она, между прочим, еще охотнее.

— Вот! Слыхал? — горшечник ткнул пальцем в знатока. — Охотнее!

— Так убери ее тогда, раз горит!

— А горшки я тебе во что заверну, в бороду твою⁈

Разнимать их не стали, само стихнет, а вот выводы я сделал быстро. Ярмарка у нас, значит, сплошь из сена, мешковины и народа, который размахивает огнем. Факелы долой, это без обсуждений. Только темнеет быстро, без света торговля кончится, не начавшись, а покупателей, которые останутся без товара, лучше не злить, в потемках сами разберут всё, что под руку попадется, утром разглядят, что взяли не то, и пойдут ссоры на ровном месте.

Свет без огня у нас в деревне один, волосяны, и живут они под горшком у Сурикова шалаша. Одного на всю площадь маловато, но с чего-то начинать надо, а идти лучше самому, договариваться с этой публикой умею только я, и то на мясе. Поймал первого попавшегося пацана, вручил ему корзину и медяк, за человекополчаса, и мы двинули через толпу к выходу с площади. Пацан нес корзину с таким лицом, будто ему поручили спасти деревню, а медяк зажал в кулаке и, похоже, решил не выпускать до старости.

— А телега почем? — у одного воза мужик решил прицениться по-крупному.

— Ха! — торговец и бровью не повел. — Телегу не продаю, на чем я домой поеду?

Продолжения я не услышал, толпа утянула дальше, а в голове мелькнуло, что телеги у приезжих можно бы и скупать, если по сносной цене, нам такое добро лишним не будет.

У другого воза торгуются, и тоже не за товар. Хозяин разложил на столе свои записи и не сразу сообразил, что покупают у него мебель.

— Стол не продается, я на нем считаю! — протестовал он.

— Так и посчитай, сколько он стоит, — невозмутимо предложил покупатель.

Считал торговец, видимо, плохо, спустя буквально минуту стол уже уплывал в толпу на двух парах плеч, хозяин бежал следом, а покупатель на ходу возвращал ему дощечки с записями.

— Бумажки свои забери, мне только стол!

Мимо проскакал Дульк, хромоты как не бывало, к груди прижаты две юбки.

— Две-то зачем? — окликнули его.

— Да там недорого было, вот и подумал, вдруг не того цвета? Вот и взял на всякий! — крикнул он через плечо и скрылся в толпе.

Тележка шла вдоль возов с таким важным видом, будто сама эту ярмарку и организовала. Мешки обнюхивала по очереди, у одного вдруг фыркнула и отвернулась, и мужики от того воза отхлынули дружно, продавец только рот раскрыл. Зато там, где пятачок задерживался подольше, товар начинали брать не глядя, резное корыто вон схватили с ходу, не задумавшись даже, что по размеру оно как раз под свинью.

Торговец сушеными фруктами смекнул быстрее всех и протянул ей яблоко. Тележка схрумкала и одобрила весь воз целиком.

— Подмазал! — уличили у соседнего прилавка.

— Свинью купил, ишь ты! — поддержал кто-то, но яблоки все равно разобрали.

В итоге все-таки смог выбраться из деревни, хотя далось это непросто. Про невиданную опасность над головой и тяжелую зиму все разом забыли, какой там, торговый центр приехал. Ну и пусть, ради того и работаем, чтобы жизнь у людей стала чуточку сытнее и веселее.

У шалаша темно и тихо, Сурик еще на площади. За день я умотался вконец, глаза слипаются, стою, чешу подмышку и прикидываю, сколько мяса пообещать младшему за сверхурочные. Решил начать с одной ленточки солонины, отодрал кусочек, приподнял горшок… а под ним пятеро.

Сидят рядком, присосавшись к оплетке кабеля, светятся ровно и сыто, и на меня вся пятерка повернулась одновременно и захлопала глазами.

— Кве? — проговорили они хором, и в переводе это наверняка означало «чего Основу в воздух выпускаешь, горшок опусти».

Сзади грохнула оземь корзина, пацан мигом ее подобрал, но по глазам видно, что пятеро светящихся жаб под одним горшком в его картину мира не помещаются.

— А вы откуда? Народились, что ли?

— Кве, — один пожал бы плечами, будь у него плечи, а так просто качнул всей шевелюрой.

Младшего я узнаю, вон он, с краю, а остальные чужие. Дикие, с болота, миграция у них, надо полагать, а тут кабель с Основой, и слух, видимо, разошелся по всем окрестным топям. Втыкают шип в изоляцию и качают себе, никто их сюда не звал, вредители как есть. По-нашему, незаконная врезка в сеть, халявщики, и сколько они уже выцедили из Суриковой линии, страшно подумать. Отваживать эту братию от кабеля придется как-то, иначе так и будут пакостить, но это потом, сейчас тороплюсь.

А с другой стороны, лампы сами пришли, да еще и заряженные. Грех не взять, пусть отрабатывают похищенную Основу.

Держать их не надо, они сами держатся, причем мертво. Отдирал по одному, двумя пальцами за щетку, присоска то и дело ворчала обиженным чмоком, шип выходил неохотно, и каждый снятый возмущенно квекал и цеплялся лапами за соседа, а сосед за кабель, так что временами я поднимал в воздух целую гирлянду недовольных жильцов. Один изловчился и приклеился мне к пальцу, пока ехал к корзине, и отклеивать пришлось уже его самого. Главное не дергать резко, снимать аккуратно, иначе вспышка, лампочка перегорела, и жди потом, пока засияет снова.

Пацан держал корзину на вытянутых руках, сверху мы накрыли ее тряпкой, чтобы пассажиры не разбежались. По дороге пятерка сперва ворчала, потом притихла и начала тускнеть, кормить-то их нечем, вот и обиделись. Значит, на площади нужен кабель.

Склад тут же, недалеко от площади, под стройкой, и кладовщик у дверей выдал бухту без разговоров, но прежде достал дощечку.

— Кабель тоже по списку, — сообщил он и вывел строку.

Я даже спорить не стал. Кабель из нашего волоса, придуман мной, намотан нашими бабами, кто наносит изоляцию, даже не знаю, но аппаратура работает без сбоев. И раз уж надо записывать, пусть так. Зато всегда известно, сколько еще запасов осталось на складе.

Запитаемся от канавы, до ближайшего узла сети от площади рукой подать. Кабель решили пустить над головами, по шестам, и шестов вышло пять, ровно под пятерых халявщиков. Мужики набежали сами, одни держали шесты, другие долбили под них ямки, и о человекоднях никто даже не заикнулся, народ на голом энтузиазме готов вкапывать столбы хоть до утра, лишь бы торговля пошла поскорее. Торопились не зря, в темноте уже кого-то обсчитали, и спор об этом набирал обороты через две лавки от нас.

Прямо посреди этой возни толпа вдруг сама собой раздалась надвое, и через площадь покатила черная окованная карета без единого украшения, а по бокам четверо гвардейцев в черных латах, особые порученцы, верхом на могучих конях. Кони, к слову, из той же породы, на какой приезжал лорд, только помельче. Лица закрыты, идут шаг в шаг, по сторонам ни один не глядит. Я замешкался с кабелем в руках, и меня тут же дернули за рукав.

— Уступи дорогу, мастер. У них протоколы свои, не люди, а големы какие-то бездушные.

— Ага, одного зацепишь, так остальные хоть армию разломают, а биться будут до последнего, — добавил второй, отступая за прилавок.

— Казну везут, — пояснил первый. — К старосте. Налоги заберут, монету разменяют, и обратно.

Инкассация, значит. Броневика нет, зато есть четыре шкафа в черном железе, и эти, пожалуй, понадежнее любого броневика.

Девка у прилавка с лентами поправила косынку и стрельнула глазами в ближнего гвардейца. Тот не повернул даже шлема.

— Не старайся, у них и на это протокол, — хмыкнула ее соседка.

— А ежели ограбит их кто? — задумался пацан с новеньким горшком под мышкой.

— Кого, этих? — мужик рядом глянул на него с жалостью. — Там же наши налоги едут. Себя ж и ограбишь.

— Ну так бандиты! Им же до Северана вон сколько ехать.

— Я бы доплатил, чтоб посмотреть, как их бандиты грабят, — хохотнул мужик. — Выйдут разбойники из леса, а с них еще налоги стрясут, вот и всё ограбление.

Карета свернула к старостиному двору, и толпа сомкнулась за ней в одно движение. А ведь обоз, вполне возможно, просто пристал к этой карете еще в Северане, с инкассаторами оно спокойнее. На них самих вряд ли кто замахнется, а заодно и на обоз не полезут, вдруг порученцы решат, что казна в опасности, и разбираться станут уже без вопросов.

В общем, столбы встали все пять, теперь тянут новый кабель, и по уму туда просится еще один магистральный, сеть наша разрослась, и прежнего сечения ей уже впритык. Стоит заказать стожильный, толстенный, чтоб сразу всю Основу из сердца к нам пустить. Пока штатный электрик корячился на лестнице и крепил провод к столбу, глаз невольно зацепился за торговцев, которые выделяются среди всех прочих.

Южане разложились с краю, у своих крытых повозок, и ярмарочная суета обтекает их стороной. На подстилке рядком стоят мешочки, посередине каменная ступка, пряный дух расползся на полплощади, а сами хозяева сидят у товара на пятках и молчат. Народ подходит, наклоняется, нюхает, чихает и отходит, цену спросить не у кого.

Подошел и я, специи мне позарез нужны, готовят у нас сытно, но пресно.

— Почем? — ткнул я в мешочек с чем-то черным и сморщенным, с виду вылитый перец.

Южанин молча показал два пальца.

— Два медяка или два серебряка? — уточнил я.

Молчит и смотрит будто бы в самую душу. Да, над маркетингом им бы поработать, хотя бы ценники нарисовать, ну и улыбаться покупателям почаще.

— Ладно, давай так. Серебряк это много, медяк мало, сойдемся посередине. Молчишь? Значит, согласен.

Разговор шел бодро, я успевал и за себя, и за продавца, и торг сам с собой выиграл почти всухую. Южане слушали эту беседу без единого движения, только старший в какой-то момент поднял палец, указал на мою куртку, а следом на мешок побольше. Обмен предлагает, стало быть.

— Не, куртку не отдам, — запахнулся я поплотнее. — Это образец, я его испытываю. Да и сам без нее околею.

Сошлись в итоге на горсти монет, которая устроила, надеюсь, обе стороны, по крайней мере мешочек мне отдали без возражений. Разве что я перец просил горошек, думал часть на семена пустить, но насчет этого никто со мной разговаривать не стал. Молча тут же перемололи и отдали в качестве специй.

Щепотку я попробовал на язык прямо у повозки, и глаза полезли на лоб, а в носу засвербило до слез. Настоящий, злющий-то какой!

Дед с фермы, который принимает ставки, оказался рядом мгновенно, отщипнул из моей добычи, понюхал, прослезился и расчихался на всю площадь.

— Отрава, — вынес он вердикт, утирая глаза рукавом. — Два мешочка возьму.

У торговца солью тем временем в шутку допытывались про невест, слух-то по деревне ходил, Мульб, говорят, сам видел, как их в Северане грузили в крытые телеги, а теперь, выходит, прячут.

— А невест где привезли?

— Невест не завезли, — развел руками торговец. — Тещу могу отдать, к соли в придачу. Платить ничего не надо, но теща возврату не подлежит.

Возле телеги, которая не продавалась, топчутся уже трое покупателей, и цены там называют нешуточные, хозяин больше не смеется, только крепче держится за оглоблю.

У торговца заморскими зеркальцами и благовониями очередь выстроилась длиннее, чем за пайком. Мужик глянул в свое отражение и отшатнулся.

— Это что за рожа?

— Твоя, — утешили из очереди. — А теперь представь нам каково, каждый день с тобой видеться-то…

В общем, вроде как у меня тут недоделанное освещение, но внимание то и дело уходит в сторону торговли. Ну а что, правда ведь, даже если покупать ничего не требуется, можно приходить на рынок и просто смотреть как тут всё идет, и жизнь уже не будет такой пресной.

Столько людей, все торгуются по-разному, да и за купцами наблюдать как минимум забавно. Вон как глазеют по сторонам и сами пока не верят, что это тот же самый Порог, что стоял тут еще в начале лета. Раньше-то они в основном за покупками сюда приезжали и товар у них почти не трогали. Скупят особые ягоды да травки за медяки, поедут, перепродадут их в Северане за серебро, и радуются.

А вот теперь травок почти не собирают, только те, что заказал староста или я… Остальное же время каждый занят стройкой и им не до собирательства, кроме как на нужды деревни или семьи. Главная из прях смела у кого-то все стальные иглы до последней. Свои у нас имеются, но эти качественные, ровные, да и ватники сами себя не сошьют, а Дагна и так перегружена заказами.

— Три медяка? За иглу? — она поднесла ее к глазам и оглядела так, что игла, кажется, застыдилась. — У нее ушко кривое.

— Где кривое⁈ — торговец выхватил иглу, всмотрелся и сник. — Ну… они все такие…

— Вот и я говорю, все такие. Медяк.

— Два!

— Медяк, и забираю весь короб, — она уже выкладывала монеты, не дожидаясь согласия.

Торговец набрал воздуха, прикинул что-то в уме, махнул рукой и под конец сбавил сам, лишь бы ушла.

Тетушки с котлами развернулись прямо у склада и продают похлебку торговцам, причем почему-то втридорога, так что медь частично возвращается в деревню, не успев уехать. Деревня, выходит, научилась торговать в обе стороны. Хотя скорее всего она всегда это умела, просто я не обращал внимания.

Прошел мимо торговца мылом и даже остановился. Вокруг других повозок ажиотаж, а этот бедолага стоит один.

— Мыло! Городское, изысканное! Заходи, покупай! — кричал он, а народ тек мимо, людей больше интересует рогожа, которой это мыло еще недавно было укрыто. — Да что ж такое? Так и будете чумазые ходить! Мыло-то недорого отдаю! Вот ты, пацан, а? Чумазый весь! Без мыла поди ни одна девка на тебя не взглянет, так и будешь чушкой ходить! — указал он на меня.

— Я? Да в целом пусть так, — пожал я плечами, но ради приличия подошел, взял с прилавка сморщенный серый кусок и понюхал. — Не, слушай, я если таким помоюсь, со мной не то что девки, мужики на стройке разговаривать перестанут.

— Тю! Так это ж деревенская коллекция, для простых. Если такой носастый, вон, гляди чего есть! Но сразу говорю, это уже не медяками, это товар серьезный, восточный! — он бережно развернул нарядную тряпицу и показал кусок… ну, скажем, терпимого качества. Принюхался, и действительно, добавили чего-то, чтобы не воняло, да и жир на варку взяли достаточно чистый.

— Это уже сойдет, — согласился я. — Но у нас лучше.

— У вас лучше⁈ — торговец чуть не задохнулся от возмущения. — Да это же восточное! Все знают, что там лучшие мастера сидят и толк в благовониях понимают!

— Не-не, нормально, говорю же. Даже почти хорошо, но…

— На, попробуй, — мимо как раз проходила тетушка с мыловарни, не выдержала и сунула ему под нос кусок нашего производства, из орехового жира с каплей Больдового цветка, как прозвали в деревне наш ароматизатор.

Торговец сначала не поверил, потом понюхал, икнул и молча зашагал к дому старосты, закупаться. Вот, значит, и разгадка большого заказа, для таких гостей мыловарня весь день и корпела.

— То-то же, — тетушка довольно отряхнула руки и пошла баржей закупаться дальше.

— Рей, ну чего там? Куда этих всех? — позвали от столбов, и я вспомнил про начатое дело и поспешил обратно.

Крепить волосянов не пришлось вовсе, подносишь работника к кабелю, а дальше вредная привычка сама пошла в дело. Как их потом снимать со столбов, вопрос отдельный, но это всё завтра, или когда вернусь из пустоты. Кабель довели до магистрали и внедрили, я сверху замазал стык воском, и огоньки побежали по нитям наверх, а там уже ждут не дождутся потребители.

Шест за шестом волосяны оживали. Сперва затеплились шевелюры, потом вдоль шестов разлился ровный мягкий свет, и площадь разом стала видна вся, от возов до дальних прилавков, и коза обнаружилась тоже, уже приценивалась к платку у кого-то на прилавке. Народ ахнул, торговцы задрали головы, а дальше вовсю двигали лавки поближе к столбам, и за самые светлые места едва не дошло до толкотни.

[Путь Созидания IV: 14% → 16%]

Опа, два процентика… Негусто, конечно, но и фонари из волосянов на палках не бог весть какой прорыв, система у нас справедливая. Другое дело, если бы я выдал инженерное решение, Излом света хотя бы подсмотрел, а то и вовсе лампу накаливания собрал. А тут просто жабки, которые по собственному желанию сидят на столбах и портят изоляцию на дорогущем кабеле.

Торговля после этого ожила окончательно, над площадью повис сплошной гомон вперемешку со спорами, и медь у торговцев уже не считают, а меряют кружкой. Человекодни у нас платят медяками, и весь этот звон на обратной дороге обеспечит гостям хорошую грыжу. Цены пытались ползти вверх с каждым часом всё наглее, вот только правило старосты насчет справедливой цены никто не отменял, и одного особо резвого вернул с небес на землю Гундар. Подошел, встал у прилавка со своим обычным лицом, обронил что-то короткое, и резвый закивал так, что шапка слетела, а товар у него тут же подешевел обратно.

Под конец к дому старосты вытянулась очередь из торговцев с мешками, менять медь на серебро. А у старосты нынче казна в гостях, разменивать есть чем, удобно вышло.

Ну и телега, конечно, никуда не делась, хозяин вцепился в нее руками и ногами и, кажется, всерьез собрался плакать. Цену ему предлагают шикарную, впору соглашаться не думая, а продать нельзя, монет за вечер набралось на целый сундук, и без телеги их попросту не увезти. Толпа сочувственно кивала и продолжала набавлять. А рядом на мешке сидел его сосед, который свою телегу все-таки продал, и спрашивал у всех проходящих, кто завтра едет в Северан.

С площади я ушел поздно, с чайником, перцем и мешком соломы, которую все-таки сторговал у горшечника, раз уж Корш мне так и не дался. Тележка трусила следом, по дороге она где-то успела перехватить пожевать. Свет на шестах так и горит, ярмарка расходиться не собирается, и такими темпами утреннее открытие рискует застать тех же людей на тех же местах.

Шел я и складывал в голове одно к одному. Мыловарня с утра варит на неизвестный заказ, казна приезжает день в день с обозом, размен у старосты готов заранее… Не удивлюсь, если вся эта хрен пойми какая ярмарка была у него расписана еще с утра. А может, и не с утра, а…

Тут меня одолел зевок, мысль в нем и утонула, ладно, потом додумаю.

Сзади кто-то из мужиков хмыкнул мне вслед:

— Мастер спать пошел. Под небо опять по ходу.

Слышал я это уже вполуха, под навесом улегся прямо в ватнике, Тележка пристроилась снизу и заработала печкой, а со стороны площади тянулся через всю деревню теплый отсвет, и засыпал я под далекий торговый гул.

* * *

Урдах сидел на корточках у повозки и пытался согнуть пальцы, а те не гнулись. Новая шуба, купленная в Северане, воняла дохлым зверем и не грела нисколько, только тянула плечи вниз, изо рта шел пар, и ветер с реки лез под халат как к себе домой. Дома к полудню камень жжет пятки сквозь подошву, а здесь даже вода кусается, он утром сунул руку в бочку и отдернул. Небо тут низкое и серое, висит над самой головой и давит, и всё вокруг устроено неправильно, начиная с погоды.

Северяне косились на них с самого въезда, на тяжелые челюсти, на нижние зубы, которые никаким кушаком не спрячешь, а детвора пряталась за мамок и выглядывала оттуда одним глазом. Урдаху это давно не в новинку, третий сезон возит камень на север, насмотрелся. Сами они шире любого местного в плечах, шеи толстые, мешок с борта закидывают на плечо одной рукой и несут не глядя, а северяне все какие-то мягкие, бледные, и достаточно крепкий среди них попадается редко.

Зато холод они терпят не в пример лучше, этого не отнять. Мало того, они здесь еще и зимуют, сидят в этих своих домах до самой весны и никуда не уходят, а южане с первым холодом всегда снимаются с места, так заведено.

К воротам его послали вперед, нос у Урдаха лучший в роду, это признает даже старший. Он подошел к опоре, оперся передохнуть, для чужих глаз, и прочитал камень по-своему, ладонью и носом. Известь, тут всё ясно с первого касания, на юге она та же самая, и едкий сухой запах у нее тот же. А вот дальше пошли странности…

Пепла горы в этом камне нет, на такое его нос не ошибается никогда, а что и как положено вместо него, он не разобрал, и оттого сделалось неуютно. И сам камень плотный, ноготь скользит, ни единого пузырька на всю ладонь, а у них так не выходит и у лучших заливщиков, всегда где-то останется дырочка. Как этого добились, он понять так и не смог.

Своим он бросил тогда два слова, «без пепла», и у всех встали руки. Больше ничего говорить не пришлось, каждый в обозе додумал остальное сам, и Урдах тоже. Если северяне льют без горы, значит лить может кто угодно, и вот это уже беда.

Стена у деревни деревянная, и Урдах при виде нее только хмыкнул. Дома стены льют из жидкого камня толщиной в человеческий рост, по-другому там не выжить, из бревен там не строят даже загоны для скотины. С юга, из пустошей, в сухой сезон приходят твари, и с этими еще можно, они хотят только жрать и никаких хитростей не выдумывают, грызут камень и рвутся в поселение, а камень не жуется, вот и вся оборона.

А вот Дикие… Дикие такие же, как они сами, только выше на голову и с клыками наружу. Огня они не знают, железа тоже, зато силы в каждом столько, что один валит троих. Против этих держит только высота и прочность, а стену держит камень. Потому каждый мальчишка у них с малых лет учится двум вещам, держать копье и мешать камень, и кто не научился ни тому, ни другому, до взрослых зубов обычно не доживает.

Пепел для камня берут у горы, и страшнее ремесла у них нет. Где пепел, там и огонь, гора дышит, защищает себя, и каждый год она забирает кого-то из добытчиков, это давно уже не новость, а порядок вещей. Урдах ходил туда дважды и второй раз видел, как из трещины медленно поднялось что-то красное изнутри, и двоих не стало раньше, чем он успел крикнуть. С тех пор он ходит с обозами на север и считает, что ему повезло.

В дороге обозные поминали какую-то Пустоту, которая идет с севера и от которой нет спасения, говорили про нее вполголоса, но Урдах слышит и тише. Он подумал и решил, что у каждой земли своя беда. Здесь холод и пустота, дома Дикие и пламя, а живут и там, и тут.

Камень они льют на севере за серебро, серебро везут домой, а там на него покупают железо и хлеб, вот и весь круг. Браслеты у них бронзовые, и не от красоты, железо на юге идет по цене серебра, и наконечник копья стоит дороже самого копейщика. Урдах сидел, дышал в кулак и додумывал то, что старший наверняка понял еще у ворот. Если северяне научатся лить сами, серебро кончится. Кончится серебро, кончится железо, и стену держать станет нечем. Для мягких это торговля, а для них жизнь, и обозные с их ценами на овес этого не поймут никогда.

Началось всё в Северане. Сезон закрыли, как всегда перед холодами, последний заказ сдали, деньги получили и собирались домой, и тут к ним пришел мягкий. Урдах обнюхал его еще с порога, пахло от него приторными цветами, но страх духами не перебьешь. Ладони гладкие, ни одной мозоли, а по рукам Урдах всегда видит человека, руки врут реже языка. Говорил мягкий медленно и громко, разжевывая каждое слово, да еще размахивал в воздухе, чтобы дошло наверняка.

— Вот ваш конкурент, в Пороге сидит, Реем кличут. Так вот, он льет ваш камень! Скоро от ваших заказов все откажутся и к нему пойдут, понимаете? А вы мне нравитесь, вот вам и помогаю, если что…

Понял Урдах больше, чем тот сказал. Мягкий хочет сделать их руками что-то свое, это торчало из него, как копье из мешка, и старший тоже понял, по нему было видно, у старшего в такие минуты пропадает всякое выражение. Решили так, пусть хочет. Если это правда, то она правда, кто бы ее ни принес, а проверять такое надо самим, чужим глазам он не верит с рождения. В общем, отъезд отложили, купили вонючие шубы и пристали к обозу. Тем более что остатки специй можно распродать в глуши подороже, и вождь будет доволен.

Всю дорогу они молчали и делали вид, что не понимают ни слова, а это у них главный товар, дороже перца. При немых северяне болтают свободно, и обозные за неделю выложили про Порог всё, что требовалось, хотя многое из этого, понятно, слухи. Мастер там молодой, чуть ли не безусый, спит верхом на свинье.

У реки по ночам гремит, и вся деревня валится наземь и лежит, пока не разрешат встать. Лорда своего этот мастер обругал прилюдно, а тот утерся и стерпел. Половине Урдах не поверил сразу, свинья и лорд отправились в одну кучу с прочими сказками, а вот грохот отложил отдельно, все-таки грохот бывает разный.

У ворот он заметил и еще одно. С крыш, которые косо поднимались к стене возле башни, тянуло свежим, мокрым камнем, там и сейчас что-то заливали, а ночи уже холодные. В холод камень не льют, это знает и последний сопляк, мороз рвет незрелую заливку в крошку. Урдах же запомнил и промолчал. Может, они тут еще не сталкивались с тем, что холод делает с камнем, и этой зимой их ждет сюрприз. А может, наоборот, знают что-то сверх меры. Камень быстро не встает, ему нужно время, а эти льют и не боятся.

Так они и сидели у повозок, а Урдах думал о том, что увидел, и не понимал, как поступать дальше. Мягкий не соврал, в деревне действительно многие знают Рея, имя его звучало на площади через раз, и большая часть слухов оказалась правдой, что еще удивительнее.

Разве что грохота он не слыхал, но и пойти посмотреть на юг деревни не удалось. Один раз попытался, отделился от своих, якобы поглядеть чужой товар, и стоило отойти от ярмарки, как на спине зачесалось от чьего-то внимания. Ну и стражники стоят вовсе не для красоты, хоть и прикидываются. Посты выставлены не как попало, каждый смотрит в свой кусок деревни, и такому заметному чужаку здесь не разгуляться, так что он повернул обратно, не дойдя даже до угла.

Вскоре, несмотря на поздний час, к площади начали стягиваться покупатели, и старший качнул головой, торгуем со всеми вместе, утра ждать не будем. Специи на севере всегда в цене, вырастить их здесь невозможно, а приказ у всех торговцев один, и повторять его вождю не приходится. Продавать только надежно измельченное. А если требуют целое, на семена, выручает всё та же немота, она не подводит никогда.

Иногда особо настойчивые начинают давить, но с такими разговор еще короче. Нет, и всё. Юг жив тем, что продает во все стороны света, и если кто-то из местных сумеет развести перец у себя за домом, еще один источник серебра пропадет навсегда.

— Нужен ночлег, — подошел старший и буркнул. — Иди ищи.

— Понял, — кивнул Урдах.

Пока остальные выкладывали товар, он все-таки вышел с площади, и следом, как он и ждал, двинулись двое стражников. Шли они умело, вроде как по своим делам, на глаза не лезли, и один свернул к колодцу попить, а после нагнал. Только неприятно было не это, Урдах почуял еще один тяжелый взгляд, сила в нем текла густая, затылок налился жаром, и кто-то по-настоящему могучий смотрел на него сейчас в упор и отворачиваться не спешил. Вот только откуда, он определить не сумел. А ведь силу он чует не хуже следа, и никто в роду с ним в этом не сравнится, но здесь явно сидит кто-то куда искуснее, и деваться от этого некуда.

Так он и ходил по чужим улицам, гость, которому не доверяют, и мирился с этим. Сперва дошел до большого дома с широким крыльцом, такие в любой земле оказываются трактирами, дернул дверь, а та заперта.

— Закрыт, даже не пытайся, — окликнул его прохожий с вязанкой дров. — Иди, вон, в бараках поищи, может, есть местечко. Там распределяют, подойди к страже. — Он указал куда-то на юг и осекся. — А ты меня понимаешь хоть? Не? И чего распаляюсь тут, рассказываю всё…

Мужик недовольно махнул рукой и пошел заниматься своими делами, а Урдах отправился куда указали, к баракам, которые выстроились бесконечной цепочкой вдоль стены. Устроено это неплохо, Урдах оценил с ходу. Частокол и так стоит, без него никак, а раз уж поставили, какой смысл тратить силы на лишнюю стену, когда одна уже есть? Вот и в деревне так подумали, и теперь у них есть куда расселяться, сколько бы народу ни приехало.

Стражников он не нашел, все они сейчас заняты переселенцами. Кого-то отвели в еще не доделанные бараки, без кроватей и вообще без мебели, зато с печкой, и те особо не возмущались, молча раскладывали скудные пожитки по полу и прикидывали, где лечь. Вышло тесно, но в целом многим места хватило. Женщинам и детям выделили уже готовые, их разместили первыми, и оттуда уже тянуло вареной крупой. Из одного проема на него уставился мальчишка, открыл рот и не закрывал, пока Урдах не показал ему зубы пошире, тогда дверь захлопнулась сама, а внутри что-то упало.

В общем, прогулялся, еще раз пощупал камень, которым залиты косые крыши. Слой тонкий, удара не выдержит, местами еще не просох и пачкает ладонь. Но налито оно под углом, а такое считается высоким мастерством даже среди южан, жидкое хочет вниз, и удержать его на скате умеют немногие. И сама придумка занятная, по такой крыше можно быстро взбежать на стену, и… Он поднял взгляд и не сразу понял, что за бревна тянутся поверху.

— Рельсы эти, для тележек, — подсказал ему кто-то из местных.

Урдах чуть не усмехнулся такой откровенности и сдержался в последний момент. В торговцы и заливщики, которые уходят в дальние земли, берут только сильных воинов, и вовсе не затем, чтобы таскать мешки. Помимо заработка племя требует с них сведения, каждую крупицу об обстановке в соседних странах и главное о технологиях. А здесь сведениями делятся с чужаком, который просто стоит и молчит, и это Урдаху нравилось меньше всего, за такой щедростью обычно стоит либо глупость, либо сила.

Впрочем, и без пояснений он скоро бы разобрался. По бревнам, которые местный назвал рельсами, пронеслась тележка, а на ней стояла баллиста. Такие машины Урдах видел, дома их делают довольно давно, научились у горных людей, но тут… Орудие ехало по стене со скоростью бега, вертелось, куда ему прикажут, а внутри плеч гуляла сила, он ее почуял с земли, хотя тетива не была натянута.

Тележка проехала, а Урдах еще долго провожал ее глазами и думал, как бы устроить такое дома. Дикие известны своей хитростью, они любят бить сразу с нескольких сторон, а баллист у племени наперечет, да и стреляют они хорошо если на сто шагов. Беда в том, что много орудий на стену не поставишь, на весь круг их никогда не хватит. А вот будь возможность быстро стянуть силы туда, где сейчас лезут…

— Это что за наглость⁈ Барак пустой, обустроенный, никто в нем не живет, а нас не пускают! — мужик с козой на поводке возмущенно махал руками на стражника, и коза кивала в такт.

— Так а какого хрена ты туда лезешь, если тебя не звали? — огрызнулся стражник.

— А почему не лезть? Я думал, тут всех встречают, мне так рассказывали. А мне говорят, иди в пустой барак. Зачем, когда вон, полностью обустроенный! Ты гля, там и печка, и кровать здоровенная, еще и шкур накидали! А всё пустует! Кому это всё? Кто хозяин?

Он сунулся в дверь, и стражник тут же выдернул его обратно за шкирку.

— Барак Рея, — отрезал он. — Его временное жилье. На случай, если ему захочется где-то пожить…

— Ну так ночь на дворе, чего ж он не хочет?

— Пока он предпочитает спать под открытым небом, — замялся стражник и поправил ремень. — Но строили для него, значит, и жить тут ему.

— Ну так раз предпочитает, пусть и дальше спит!

— Это его путь, ему виднее, лезть нельзя, — стиснул зубы стражник. — Но и бараки тоже его, а то вдруг ступень возьмет и захочет отдохнуть? И что тогда, выгонять всех? А если ему не захочется, чтобы кто-то до него там хозяйничал? Всё, староста сказал, жилье ему возвели, дальше уже не твоего ума дело, отойди, и чтоб я тебя тут больше не видел.

— Да, пусть в сраку топает! — поддержал мужик из соседнего барака, который вылез на шум. Урдах заглянул ему за спину, а там внутри еще человек двадцать теснятся и пытаются разместиться по койкам. — Я не для тебя, балбеса, строил, понял? Сказано, Рею, мы всей бригадой знаешь как старались? Он нам старается, и мы ему постарались. А не согласен, сейчас в дыню заряжу.

— Ну бред же! — возмутился переселенец, но увидел, что кулаки у мужика размером с ту же дыню, и сразу передумал.

Урдах на кулаки поглядел без всякого почтения. В его краях дыни куда крупнее, в разы, а кулаки у него как раз размером с южную дыню, так что бояться тут нечего. А раз его отправили искать жилье, а тут пустой барак, можно хотя бы узнать, есть ли еще такие, если в этот нельзя. Подошел, указал на барак, кивнул стражнику.

— НЕЛЬЗЯ. МАСТЕР. ПУТЬ. — Стражник закатил глаза и повторил медленно, отдельно каждый звук. — Знает кто южное наречие? Объясните ему, остальные бараки тоже заняты, есть только недостроенные, там печей нет. И вообще, бараки у нас для жителей и переселенцев, чужаков селить некуда, мы негостеприимные вообще-то. Пусть, вон, вместе с этим в сраку топает.

— Перевести ему? — уточнил мужик, но стражник сразу взглянул снизу вверх на южанина, который шире его раза в три, и невольно попятился.

— Ну не дословно, про сраку умолчи тогда. Негостеприимные, но не настолько же…

— Да я все равно наречия не знаю, просто на всякий спросил, — хохотнул тот и залез обратно в свой барак.

Урдах держал лицо, хотя понял всё с первого раза. Кто по своей воле спит на холоде, когда рядом стоит теплый дом с печкой и шкурами, тот воин, а не просто мастер, и такого надо уважать. Урдаху теперь хотелось увидеть этого человека сильнее, чем весь этот камень.

В итоге жилье все же нашлось, хоть и похуже, чем он рассчитывал. Какой-то мужик сам подошел, потыкал пальцем в него, потом в свой сарай, а после растопырил пятерню, пять медяков за ночь. Цена почти как в столице в начале сезона, а условия куда хуже, но других все равно нет, хотя бы будет куда телеги поставить. Урдах отсчитал ему монеты, дельца это устроило, а после вернулся к своим и как раз застал начало торговли.

Северяне посходили с ума и гребли всё подряд, вплоть до столов, которые торговцы ставили под товар, а не на продажу. Над головами на шестах сидели светящиеся зверьки и сосали силу из веревки, и свет от них шел ровный. Колдовство, не иначе, дома за такое сожгли бы вместе с шестом.

А через площадь еще до того проехала окованная карета, и по бокам шли четверо в черном железе. Урдах прикинул, что вот эти четверо удержат ворота против целого набега Диких, и первым отвел глаза, с такими лучше не встречаться даже взглядом. Такие потягались бы в силе и с великими воинами племени, и мысль эта пришлась ему не по вкусу.

К ним самим тоже подходили, и не только за перцем. Один торговец долго тыкал пальцем в шубу Урдаха, потом в свой воз, где лежала вторая такая же, и знаками объяснял, что раз одна не греет, надо брать две, в две точно согреешься. Урдах смотрел на него молча, и торговец в конце концов сдался, но уходил обиженный, будто ему отказали в чем-то разумном.

Торговаться к ним пришел тощий чумазый паренек, в стеганой полосами одежке, какой у них дома отродясь не водилось, ткнул в мешочек и принялся болтать за двоих, сам спросил, сам ответил, сам себе сбил цену и сам согласился. Старший кивнул на куртку, потом на мешок, теплая, у них такого нет, а шнырь запахнулся и не отдал, образец, мол, испытывает. Решили между собой, что это слуга мастера или дурачок при нем, у мастеров часто заводятся такие. Урдах тогда посмотрел на его руки, по привычке. Пальцы исколоты, в бурых пятнах от ожогов, мозоли на ладонях старые и свежие вперемешку. Рабочие руки, только значения он этому не придал, у слуг тоже бывают мозоли.

Еще какое-то время парень крутился на ярмарке, но в итоге ушел с площади, с чайником в руке и мешком соломы на плече, а за ним потрусила свинья.

— Мастер спать пошел. Под небо, — усмехнулся мужик от соседнего прилавка, а остальные и вовсе виду не подали. Вот только у Урдаха всё сразу встало на свои места…

Пустой барак с ненужной печкой, путь, который стражник выговаривал по буквам, небо вместо крыши, свинья и руки, которые были у него перед глазами. Вот этот мальчишка в странной куртке и есть мастер, который льет без пепла. У кого-то из младших мешочек выскользнул, перец рассыпался по мерзлой земле, и никто не нагнулся подбирать.

— Смотрим. — Старший бросил одно слово, и даже для тех, кто знает южный язык, это мало о чем могло бы сказать. Слово это у них значит и смотреть, и то, что делает охотник за миг до броска, и в каком из двух смыслов его бросил старший, Урдах пока не знал.