Глава 5

За этот вечер Корш так и не отстал, сидел рядом, сопел, что-то чиркал по бесконечным дощечкам и даже бумагу начал использовать, уж не знаю для чего. Иногда отвлекался от записей, уточнял какие-то моменты, выслушивал ответ, ставил отметку и переключался на следующий объект.

Сколько человек ставить на добычу белой глины, какой длины и ширины заказывать у Ольда формы под плиты, нужен ли навес над штабелями готовой продукции, и всё в таком духе. Про суп он благоразумно больше не спрашивал, и так понятно, что это блюдо числится за мной и никуда не денется. К третьему заходу я приноровился отвечать коротко и по делу, к пятому угадывал продолжение по его лицу, а к шестому окончательно понял, что с этими списками Корш насел действительно плотно.

Нет, так-то понимание, что найм бывшего дознавателя может пойти на пользу, имелось изначально. Сэкономит немало времени на планировании, например, или на разговорах со старостой. Он ведь и не поленился, сходил, они там что-то обсудили и пришли к единому мнению по поводу порядка действий. Меня к переговорам даже не привлекали, и в этом, если разобраться, весь смысл затеи, я строю, начальство договаривается.

Впрочем, с таким порядком я примерно согласен, суп нам не помешает, это точно. Армия ушла на юг, Пустота никуда не делась, и деревне пригодится довод повесомее частокола. Да и в мирном хозяйстве штука незаменимая, валуны у реки сами себя не расколют, а единички мои не бесконечные.

Проблема только в сырье… Ну, если не учитывать того, что рецепт я пока так и не обкатал. Слизь собирать вот так просто не получится, иначе мы рискуем навредить гнилоходу, ему ведь этим добром еще переваривать. Заберешь лишнее, и работник останется без желудка.

Наверняка не скажу, изучением гнилоходов я занялся буквально тогда же, когда и остальные, а науке гнилоходологии всего пара-тройка недель. Но кажется мне, что есть в моих догадках доля истины. Сегодня, в целом, наверное, можно. Это не точно, но возможно после прошлой дойки наш кормилец отдохнул и отъелся. Всё упирается в способ.

Но хотя бы со списками дали ознакомиться, и на том спасибо. Если вкратце, весь первый список можно уже считать выполненным, правда, так считаю только я, по моей системе пункт, у которого появились бригада и бригадир, от меня больше не зависит, а значит, готов.

Даже статуя Больду обзавелась ответственным исполнителем, и я предпочитаю не думать, как у них пройдет снятие мерок. Второй список уже почти начат, и мне нравится сама формулировка, звучит как отчет о больших свершениях.

Некоторые проекты, преимущественно из третьего списка, откладываются пока на неопределенный срок. Зато на четвертой дощечке, которая целиком про меня, первый пункт стал приоритетным, и больше его откладывать точно нельзя. Пункт короткий, всего четыре слова, но он в данный момент важнее всех прочих.

Стройка у горна между тем шла своим ходом. Подмастерья Ольда притащили кружала, деревянные дуги, по которым выкладывают свод. Собственно, его я вел сам, с напуском, ряд за рядом, чужим рукам такое доверять рано, а Сурик выдавал рунные кирпичи строго по одному и каждому напоследок что-то шептал.

Вокруг, разумеется, собрались зрители со стажем, и у них там образовался спор на два человекодня, устоит ли кладка, когда вынут кружала, или мастер побежит за подпорками. Ставки принимал жилистый дед с фермы, он же и подогревал публику сомнениями, а на меня поглядывал так ласково, что сразу ясно, на какой исход поставил сам.

Замковый ряд встал следом, я осадил его легкими ударами, простучал и остался доволен, а кружала велел пока не трогать, пусть раствор схватится как следует. Дед тут же объявил, что спор переносится, и толпа разошлась с чувством глубокого недовольства, зрелище им, видите ли, задержали.

В общем, горн за день всё равно не закончить, да и солнце подлейшим образом решило сесть в самый неподходящий момент. Пока еще светло, но потихоньку опускаются сумерки, так что на этом и закончили до завтрашнего утра. Ну а завтра работу продолжат уже скорее всего без меня, там еще на пару дней хватит.

На обратном пути заглянул на ферму, из-под дерновой крыши потягивало луковым душком, значит идет поливка. Будто бы подтверждая мои догадки, заведующий субстратом как раз выбрался наружу проветрить глаза и поздоровался со мной на ощупь.

Внутри дед, сдав кассу помощнику, пересчитывал короба и отчитался, что урожай прет со всех ярусов, некондиция уходит под навес и принимается без задержек. Приемная комиссия в лице Тележки дремала тут же, и разлепив один глаз, дала понять, что контроль качества налажен и в проверяющих не нуждается.

У навеса с запасами прутьев тоже кипела жизнь. Барн пристроился у горки и перекусывал их клешней на равные куски, заготовки под петли для будущих плит, щелк, и следующий, ни зубила тебе, ни наковальни.

Видимо, Корш решил сменить ему профессию с кровельщика на вязальщика арматуры, и правильно, пусть инструмент работает. Мужики рядом складывали нарезку в ящик и смотрели на клешню с откровенной завистью, но размножить инструмент пока не могу, он, кстати, в четвертом списке, но даже не на втором месте.

Ближе к ночи по улицам прокатилась новость государственной важности, у пруда отгремела очередная свадьба, и жених улетел низко. Я ее чуть не пропустил мимо ушей, а вот народ отнесся ответственно, у колодца, говорят, уже вовсю решают, будет ливень или так, покапает. К штабелям потянулись мужики с камышовыми накидками, накрыли кирпич, укутали свежий свод, а я поворчал для порядка и сам же проверил, как накидка легла на кладку.

К яме я добрался совсем поздно, когда очертания частокола расплывались в сумерках, и застал там сущую идиллию. Дежурные грели у костерка похлебку, снизу на запах безнадежно тянулась пара жгутов, а старший, завидев меня, выпрямился и доложил обстановку.

— Канава полная, давно такой не видали, — он гордо махнул ложкой в сторону заслонки. — Народ как прослышал, что готовится большой обед, так и старается. Некоторые по два раза приходят, и не подкопаешься, дело-то добровольное. А солдаты и вовсе, не знаю, как кишки из себя выдавили. Их всего ничего осталось тут, а стараются за всю армию!

— Медяки казенные на это уходят рекой, — трагически заметил младший.

— Зато сырье местное, возобновляемое, — успокоил я его и встал у парапета.

Жилец внизу пошевелился, распознал мой голос и нехотя шлепнул отростком по дну, не то поздоровался, не то напомнил, что обед запаздывает. Кормить его в этот раз решили позже, не перекусом, а полноценным пиром, и вот я стою у гнилоходовой ямы и усиленно думаю. Причем не совсем о том, о чем надо.

Корш пристроил свой переносной столик неподалеку от костерка и набрасывал угольком горн. Я заглянул через плечо, и труба на наброске сразу показалась мне низковатой.

— Трубу повыше делай, — не удержался я.

— Ты же сам говорил, что воздух нагнетать будешь, как у кузнечного горна, — нахмурился он. — Вот, я и указал, пока схематически. Разве не хватит тяги?

— Может, и хватит, но трубу-то в крышу выводить надо. Горны будут в ангаре стоять, там же и плиты производить будем. — задумался на пару секунд и не смог отличить свое воображение от реальности, — Или я не говорил?

— Наверное, говорил, но не вслух, — помотал он головой и достал чистую дощечку для новых чертежей.

Посыпались уточняющие вопросы, как должен выглядеть ангар, какая высота стен, какие материалы, и прочие мелочи, о которых я обычно забываю рассказать на стадии планирования. У меня-то в голове картина полная, а остальные начинают видеть ее только в процессе стройки. С Коршем такой номер не проходит.

— Уклон кровли? Пол?

— Уклон покруче, пол глинобитный, с трамбовкой. Позже перекроем своими же плитами, первые партии наверняка выйдут кривоватыми, вот их под ноги и пустим.

— Собственный брак в собственный пол… — повторил он с расстановкой. — Записываю, на первые партии не рассчитывать.

— Не брак, а изделия для внутреннего рынка, — поправил я, но Корш уже писал.

— Выходы?

— Двое ворот, по торцам, чтобы телега проходила насквозь, не разворачиваясь. И дверь для людей, поближе к горнам.

— Окна?

— Узкие, под самой кровлей. Чем затягивать, решим, когда до них доберемся… — стекло, опять нужно стекло… Причем чуть ли не любого качества. Зимой этот вопрос встанет особенно остро и если затянем, придется делать что-то в спешке.

Отдельно он вытряс из меня облицовку, точнее ее отсутствие, снаружи затрем раствором, и достаточно, это цех, а не ратуша. На большинство вопросов ответы находились сразу, и кое-что, на мой взгляд, в уточнении вообще не нуждалось.

Но с другой стороны, во-первых, Корш не совсем строитель, хотя познаний у него предостаточно, а во-вторых, чертеж он составляет для простых мужиков и бригадиров. А чем точнее поставлена задача, тем меньше шансов истолковать ее по-своему.

Собственно, при всех своих расспросах он так и не поинтересовался, зачем мне аж тысяча квадратных метров рабочей площади. По чертежу выходит хороший такой добротный коровник на целое стадо, да и выглядеть будет примерно так же. Двускатная кровля на брусе, стены из камышбетона высотой около двух метров. Хотел повыше, но на вопрос «зачем» толкового ответа не нашел. Действительно, обогревать будет проще, да и высота по коньку выйдет метра четыре, а то и пять, а два остаются только по краям.

Так вот, Корш расспрашивал, я отвечал, а мысли всё крутились вокруг одного и того же. Собирать слизь прежними методами как минимум глупо. Сколько я наскребу черпачком на палочке? Ну горшочек, ну еще один, а сам гнилоход всё это время будет обижаться и испытывать стресс, работяги вон до сих пор вспоминают, как искали новые штаны после прошлого раза.

И вопрос у меня теперь в том, сколько предложить денег за человекодень, чтобы человек спустился в яму и собрал мне слизи? Это же придется обниматься с гнилоходом. А еще как минимум стоит приготовиться к тому, что какая-то часть продуктов жизнедеятельности самого монстра в частности и всей деревни в целом окажется во рту. Такого не избежать, вот уверен.

Я, например, не рвусь этим заниматься, потому и размышляю о цене. Впрочем, а чего я мучаюсь? О таких вещах думать должно начальство!

— Корш, тут такой вопрос, — почесал я затылок. — Как думаешь, во сколько оценить человекодень специалиста по дойке гнилохода?

Корш поднял взгляд от дощечки и некоторое время просто моргал.

— Да можно по обычному тарифу. Насколько я понял, при помощи твоего же инструмента можно собрать немного. Но потребуется три человека, а значит…

— Не, я про другой способ, без палки, — мотнул я подбородком в сторону ямы. — Просто слезть и соскрести лишнюю слизь с его щупалец.

— То есть ты предлагаешь кому-то раздеться и голыми ладошками черпать едкую слизь, ползая между щупалец по колено в дерьме? — Корш отложил уголек. — Рей, ты ведь сам про технику безопасности вспоминал, почему сейчас забыл? А если гнилоход ответит агрессией? А если попытается задушить работника? Что будешь делать?

— Придется устранять гнилохода, — обреченно вздохнул я. И правда, идея так себе.

Внизу возмущенно булькнуло, будто жилец расслышал и запомнил. Некоторое время мы молчали, Корш к чертежам так и не возвращался, смотрел на меня с осуждением, а дежурные за нашими спинами тихонько отодвинулись подальше, от греха и от новых должностей.

— А если практика отправить? — оживился я. — Кейна, например. Он быстрый, увернется.

— Всё, Рей, нет! — отрезал Корш. — Спускаться человеку в яму слишком опасно. Думай над другими вариантами или воспользуйся уже рабочим, проверенным.

— Да всё не то, — вздохнул я и продолжил перебирать самые бредовые задумки в голове.

Первым в этом параде шел большой глиняный колокол, подвешенный перевернутым над ямой и заряженный изнутри самым дорогим, что есть у гнилохода в жизни, содержимым канавы. Жгуты полезут за угощением, на каждом движении будут обтираться о края, и всё добро закапает внутрь. Красиво? Красиво. Вот только капать туда будет не слизь, а смесь слизи и говна, и разделять такой продукт не возьмется даже система, а предлагать его в качестве сырья для супа совесть не позволит даже мне.

Вторая задумка выглядела почти прилично, опустить в яму на веревках или цепях тугую связку камыша, вроде чесалки, о которую трется скотина, пусть работник сам о нее шоркается в свое удовольствие, а мы будем поднимать ее и выжимать. Загвоздка в том, что органику слизь ест, камыш раскиснет раньше, чем накопит хоть что-то, и вместо сбора сырья мы получим варку веника в бульоне.

Дальше пошли кормушки хитрой формы, скажем, узкий кувшин с приманкой на дне, щупальце залезает внутрь, обмазывает стенки, вытаскиваем, соскребаем, ставим обратно. Прикинул выход с одного кувшина за вечер и загрустил, получается, я изобрел все ту же тяпку, только с лишними шагами и с недовольным монстром в комплекте.

Была еще цепь с руной адгезии, подцеплять щупальца, оттягивать наверх и снимать слизь с кончиков, чинно и механизированно. Как вариант, и даже наполовину рабочий, да только существо у нас злопамятное, и после третьей такой экзекуции гнилоход, боюсь, вылезет из ямы и сломает мне хребет об колено.

Оставалась еще дрессировка, и на ней я даже приободрился. А что, с Тележкой у нас торговые отношения, с волосянами трудовой договор, чем этот хуже? Тем, что договариваться там не с кем, из всех органов чувств у жильца один аппетит… Так что дрессировать-то никого и не надо, аппетит у нас и так работает без выходных, ему надо просто выдать кормушку понеудобнее.

— А ведь… — проговорил я вслух, и на лице сама собой родилась улыбка. — Есть идейка.

— Озвучивай, — Корш снова отвлекся от дощечек и со всей серьезностью приготовился слушать. Так, будто я только что не предлагал ему спустить Кейна в яму. Кстати, даже не знаю почему именно Кейна. Просто когда проблема такого уровня, всегда хочется позвать его и откупиться козинаками.

— В общем, смотри. Видишь пазы? — указал я на середину ямы, на самый гребень дна, где в бетоне друг напротив друга темнели аккуратные вертикальные выемки.

— Тут планировалось установить перегородку. Она во втором списке, кстати, — кивнул он.

— Такое лучше в третий пихать, я пока и сам не представляю, из чего ее делать, — отмахнулся я. — Так вот, пока обойдемся временной перегородкой, и она будет собирать слизь самостоятельно!

— Поясни, не понял, — Корш сдвинул брови пуще прежнего.

А чего тут объяснять, решение лежит на поверхности, можно сказать. В яму, прямо в эти пазы, ставится щит, который делит ее на две части. Гнилоход голодный с одной стороны, еда подается с другой, всё как в прошлый раз. Только щит будет не глухой, а весь в отверстиях разного калибра.

Щупальца найдут выход, потянутся к вкусностям, полезут по единственному доступному маршруту, а края отверстий станут снимать с них слизь не хуже моей тяпки, только без замаха и скандала. Полностью работник не пролезет, будет пытаться еще и еще, и каждая такая проходка превратится в ручеек, стекающий по щиту вниз. Ну а внизу, вдоль щита, ляжет длинное корыто, в него всё и соберется.

— Дерево, надо полагать, стоит покрыть глиной и подсушить, — заключил Корш, когда закончилось мое мыслеизвержение. — Нет, ну тут добавить нечего, должно сработать… Тогда распоряжусь, составлю техническое задание для Дагны и Ольда. Корыто же металлическое?

— В идеале да, глиняное поднимать рискованно, переломится пополам, — подтвердил я, и настроение сразу пошло вверх, люблю, когда задача из безнадежной становится просто большой. — Правда, не знаю, как быстро Дагна справится с заказом. И что всё это время делать мне.

— Тебе короткий отдых. Стемнело, можешь пока поспать, а как проснешься, начнем.

Возражать я не стал, такие приказы надо выполнять быстро, пока не передумали. По дороге к навесу деревня укладывалась, у бараков гасли огни, только у кузни по-прежнему бухало, Дагна о техническом задании еще не знала, но уже готовилась. Тележка встретила меня сытым похрюкиванием и подвинулась, освобождая место у бока.

Улегся, закинул руки за голову и уставился в проступающие звезды. Ложусь спать по команде сверху, до такого я еще не доживал, и есть у меня стойкое подозрение, что «как проснешься» в исполнении Корша наступит не тогда, когда я высплюсь, а тогда, когда будет готово корыто.

* * *

Проснулся я, разумеется, не сам. Снилось что-то душевное, из горшка с супом рос гриб, и вытянулся он аж до самого неба, а с виду вылитый наш сморчок, только ножка толщиной с башню. Я как раз прикидывал, с какой стороны приставлять к нему лестницу и почем пойдет такой урожай, когда всё это великолепие кончилось, а вместо гриба надо мной обнаружилось лицо Корша.

Чем он меня разбудил, я так и не понял, вроде не кричал и за плечо не тряс, просто стоял и смотрел, но проснуться под таким взглядом пришлось окончательно, организм сам сообразил, что рисковать не стоит. Шуметь Корш не стал, свинота под боком спит, поднимать ее себе дороже, так что он молча кивнул и ушел, а мне осталось выползать следом.

За навесом по лицу мазнуло сыростью.

— Да ну? — не выдержал я и подставил ладонь, дождавшись парочки уверенных попаданий.

Дождь и правда пошел… То есть примета с волосяном все-таки работает? Ну не бывает же так! Ладно птицы, с ними наука давно разобралась, перед дождем воздух набирает влагу, у мошкары намокают крылья, она тяжелеет и жмется к земле, а ласточки просто спускаются за обедом, вот и весь фокус, никакого волшебства.

Но волосян-то тут при чем? Его же щупальце из пруда выкидывает, оно на небо отродясь не смотрело… Хотя о чем я, у нас по деревне ходит свинья с деловой хваткой и баранов парят в бане, в таком мире лучше не задавать природе лишних вопросов, а то ведь возьмет и ответит.

Ливня, впрочем, не случилось, так, сплошное недоразумение, мелкие капли вперемешку с ветерком, и утро, в общем, выдалось не самое доброе. Зато у ямы обнаружились первые хорошие новости.

Корыто длиной во всю ширину ямы лежало готовое, и как Дагна выковала его за ночь, не имея прокатного стана, спрашивать даже боязно. Хотя чего тут гадать, водяной молот плющит железо с пары ударов, это я видел сам, так что дело не в оснастке, а в том, что кузнец у нас, похоже, не спит в принципе. По бокам приварены проушины под крюки, сами крюки на длинных палках прилагаются в комплекте, и вместительность что надо, литров десять войдет со свистом, а если по совести, то и все тридцать.

Ольд, судя по щиту, тоже лег совсем недавно. Сколочен из добротных досок без зазоров, отверстия насверлены точно под калибр щупалец, обмазан глиной и даже подсушен, а поверх глины налеплены битые черепки. То ли для прочности, то ли чтобы слизь лучше соскабливалась. В любом случае оставалось только всех похвалить, добавить больше не чего.

Получается, ждали тут одного меня, и бригада из пятерых мужиков во главе с Коршем дружно смотрела в мою сторону.

— А меня-то зачем будили? — не понял я в итоге. Всё ведь готово, инструмент на месте, я тут нужен разве что свидетелем.

Корш задумался, и пауза затянулась подозрительно надолго.

— Работай давай, — нашел он наконец формулировку.

Хотя против такого распоряжения не поспоришь, придраться не к чему.

Щит подняли и повели над ямой на веревках, причем сработались мужики без лишних команд, двое направляют, двое страхуют, а пятый присматривает за жильцом. Тот отлеживался у дальнего края, отдыхал и на возню отозвался вяло, приподнял пару жгутов и уронил обратно.

Сначала опустили корыто, пошатали его, убедились, что стоит как полагается, и только следом взялись за щит. Пазы приняли доски с первого раза, перегородка съехала до самого дна и встала плотно, я качнул ее сверху палкой, сидит намертво, не зря мы эти выемки закладывали еще по свежему бетону.

— Открывай! — махнул я, и младший навалился на заслонку.

Добро из канавы поехало вниз с шорохом и смачным плюхом, куча за перегородкой росла, и аромат поднялся такой, что часть бригады разом вспомнила про срочные дела с наветренной стороны. Жилец ожил на глазах, жгуты заходили ходуном, зашарили по щиту, и самый шустрый ткнулся в отверстие почти сразу. Примерился, ввинтился, протиснулся насквозь и зацепил край угощения, а по доскам побежал первый мутный ручеек.

— Пошла! — охнул кто-то из мужиков и пихнул соседа локтем. — Гляди, гляди, пошла!

Дальше всем заправлял уже аппетит, единственное начальство, которое тут признают. Жгуты полезли во все дырки, какие нашлись, щит зашевелился, будто его набили змеями, и с каждой проходкой стекало столько, что ручейки слились в непрерывную капель. Черепки, кстати, оправдались полностью, слизь на них собиралась и срывалась ровно в корыто, ничего мимо, и кто бы это ни придумал, он явно сегодня молодец.

Бригада тем временем пообвыклась и заскучала, дело-то пошло само. Старший от нечего делать принялся считать вслух, сколько отверстий жилец освоит за раз, и застрял на семи.

— До верхних не дотянется, брюхо не пустит, — рассудил один из мужиков.

— Дотянется, он ради жратвы и не так извернется, — отмахнулся младший, и жгут в эту самую секунду полез в верхнее.

Корш во всем этом балагане не участвовал, пристроил дощечку на колене и черкал угольком, то ли выход замерял, то ли время, а может, просто записывал, кто чего наговорил.

— Так, хватит с нас, — решил я, глянув на уровень в корыте. — Ему этой слизью еще обед переваривать, снимайте щит.

Легко сказать, гнилоход к этому времени занял щупальцами все отверстия до единого, дотянулся-таки до основной кучи и жрал без остановки, отцепляться от такого счастья он не собирался. Мужики взялись за веревки, дернули, перегородка не сдвинулась ни на сантиметр. Попробовали поддеть палками, и снизу обиженно забурлило, а потом работник набрал побольше и от души окатил всю верхнюю публику.

— Да чтоб тебя!.. — старший утерся рукавом и сплюнул вниз. — Кормишь его, поишь…

Мужик, поймавший основной заряд, застыл с растопыренными руками и изучал себя сверху донизу, и по лицу читалось, что очередь за новыми штанами в деревне только что выросла на человека. Корш же стоял ровно на два шага дальше, чем требовалось, и остался сухим.

— Стойте… — я наконец понял, что грубой силой тут не решить и придется прибегнуть к дипломатии. Уж не знаю, понимает ли наш язык гнилоход, но говорить-то можно и на других языках. Так что взял ведро на веревке, которым обычно вычерпывают удобрения и зачерпнул там, куда сейчас тянутся все щупальца.

В общем, часть угощения полетела через перегородку обратно, на его половину, подальше от щита. Легкую добычу жгуты почуяли мгновенно и начали выдергиваться из отверстий один за другим, действительно, зачем ломиться через дырки, когда рядом насыпали безо всяких препятствий.

— Трое держат, двое тянут! — скомандовал я. — Живо, пока не передумал!

Палки уперлись в последние упрямые жгуты, веревки выбрали слабину, щит пополз вверх и уже над ямой начал разваливаться прямо в руках. Глина держалась, черепки осыпались лишь частично, а вот дерево под ними превратилось в мокрую труху, слизь за одну дойку разделалась с досками.

Вывод короткий, инструмент у нас одноразовый, и на следующую дойку щит нужен другой, из чего-то посерьезнее дерева, но это уже потом. А пока наверх поплыло корыто, качнулось на крюках, встало на утоптанную землю, и бригада сгрудилась над ним в торжественном молчании. Слизи набралось почти до проушин, и это всего одна кормежка, тяпкой я бы столько и за неделю не нацедил.

— Так, теперь переливаем по горшкам и сдаем на склад, под консервацию, — указал я на добычу. — Про запас, чтобы не протухла раньше времени.

Мужики переглянулись поверх корыта без энтузиазма.

— На склад? — осторожно уточнил один. — Это где еда лежит?

— В консервацию, ничего с вашей едой не случится, там отсеки. — отмахнулся я.

— Деду про сало только не говорите, — хмыкнул второй. — Он его и так каждый раз обнюхивает.

Чем черпать и в чем нести, я оставил на их совести, задача творческая, справятся. Отдельно попросил, как закончат, прикатить следом бочку и всё для заливки, а сам постоял еще немного у ямы. Жилец внизу подчищал остатки щита вместе с глиной и черепками, и выходило, что хотя бы за уборку инструмента переживать не придется, само рассосется.

Что ж, сырье есть, и завтра, наверное, можно будет уже варить. Собственно, с этой мыслью я и зашагал к реке, подальше от деревни.

Причем в прошлый раз народ набежал почти сразу, стоило мне удалиться от деревни, а сегодня на берегу пусто, лишь морось шуршит по камышу. Новость о дойке, надо полагать, уже обежала все дворы вместе с обрызганными, и народная арифметика сработала в обратную сторону, раз мастер после такого ушел на отшиб и молча размечает что-то себе одному, значит рядом стоять не надо. Ставки, подозреваю, делаются и сейчас, просто исключительно издали.

А размечаю я тут, между прочим, не просто так, и доверить эту стройку кому попало не выйдет, ставить буду сам, руками и Основой, благо работа в охотку. Суп у меня такая штука, что первое знакомство с ним лучше проводить через стенку, а второе вообще из бункера, и чем толще стенка, тем дольше продлится знакомство.

Копал я яму под фундамент, отбрасывал камни в отдельную кучку и прикидывал, что здесь встанет. Бетонная армированная будка, стены с запасом по толщине, хотя бы полметра, а лучше метр, и арматуры туда пойдет больше, чем в свое время в башни, причем это не перестраховка, это у меня инстинкт самосохранения проснулся. Теперь-то я знаю, что может получиться в итоге, подсмотрел на мощность взрыва в прошлый раз и примерно прикинул, как может быть в следующий.

Окошки обязательны, но не окошки даже, а узкие смотровые щели со сдвижными заслонками, кирпич в пазах, задвинул и сиди спокойно. Форму беру полусферическую, такой купол и сверху прикроет, если что, и прямой удар по нему не придется, всё уходит вскользь.

Отдельная песня это инструмент, лезть к замесу руками я не собираюсь даже в шутку, значит снаружи укрытия встанет рама с гнездом под горшок, а наклонять его и качать буду рычагами да веревками, не высовываясь, через ту же щель. Ну и рядом чан с холодной водой, ею можно варево охлаждать, а можно и утопить его целиком, если пойдет не туда, вода стерпит всё.

С ямой я закончил, выровнял дно, сходил за досками и напилил опалубку. Мужики с бочкой пока добирались, так что занялся изгородью, обнес площадку жердями, оставил один проход, и посторонним сюда отныне нельзя.

С табличкой, правда, вышла заминка, писать на ней бесполезно, читать у нас умеет далеко не каждый, значит надо рисовать, а что именно… Череп не поймут, решат, что тут кладбище, и понесут цветочки. В итоге я старательно вывел на ней горшочек, а над ним изобразил пар, три волнистые черточки. Горшочек с супом, и этого хватит, а кто в деревне варит супы, от которых прячутся за бетоном, объяснять никому не надо.

За этим занятием меня и застал Корш. Подошел неслышно, встал у прохода и долго рассматривал хозяйство, разметку с опалубкой, отдельно изучил мои художества на табличке. Еще вчера он допрашивал меня про ангар до последнего уклона кровли, а тут не задал ни одного вопроса, поглядел, кивнул каким-то своим мыслям и отправился выделять рабочих. Оно и понятно, если человек строит крепость от собственного супа, в уточняющих вопросах он не нуждается.

* * *

Морн подбросил в костер ветку, проследил, как по ней побежал огонь, и вернулся к главному занятию этого вечера, он сидел и всеми силами давил в себе раздражение. Колонна встала лагерем на полпути до города, шли медленно, зато спокойно, с ними двигалась часть армии, рыцари с лучниками и целый обоз, а в стороне от общих костров устроилась карета дознавателей с решеткой на заднем окошке. В этой карете, собственно, и заключалось все его задание.

Обычно работа устроена иначе. Назовите имя, а лучше напишите, разговорам он предпочитает письма. На следующий день приходите с деньгами, все будет исполнено чисто, без шума и свидетелей, за это род его и ценит. Вопросов он не задает, хозяевам виднее, кому жить дальше, а кому уже хватит.

Но в этот раз, если честно, спросить хотелось, его приставили слугой к одному из младших в роду, неделю трястись в седле и сидеть у костра на виду у половины армии, а он обычно старается оставаться незаметным даже по выходным. Впрочем, незначительных у Вильмаров не бывает, важным объявлен каждый, тем род, возможно, и силен. Сказали, он делает, остальное не его ума дело.

Правда, у раздражения имелась и вторая причина, и звали ее Бертольд. За одну эту дорогу господин наговорил больше, чем Морн услышал за прошлый год. Да и вообще, не выглядит он крепким, обыкновенный зажравшийся слабак. Знатному так нельзя, знатный обязан быть сильным, иначе грош цена и ему, и его имени.

Вот глава рода человек достойный. Решения принимает жесткие, рука у него не дрожит, и высокое свое положение он занимает по праву, такому служить не зазорно. Уважение это у Морна давнее и заработанное.

Сам он поднялся с самых низов и дорогу наверх проложил себе ножом и тишиной. Путь тишины, так он его называет про себя, и ступень у этого пути нынче далеко не первая. Первый порог он прорвал еще в юности, в столице, тогда юное дарование и заметили.

Точнее, заметили его только те, кто должен был заметить, жертвы обычно до последнего не знают, кто за ними пришел. Ну а каждый путь накладывает отпечаток, и его собственный приучил хозяина обходиться без лишних слов. Вот только Бертольд в это никак не вписывается, всю дорогу лезет с разговорами, а из вежливости к роду приходится на них хоть как-то отвечать.

Тишина, к слову, не означает глухоту, для него ночной лагерь звучит внятнее раскрытой книги. У обоза стучат кости и вполголоса ругаются проигравшие, у дознавательского шатра скучает часовой и переминается с ноги на ногу, в клетке кто-то из арестантов ворочается и звенит цепью. Каждый звук на своем месте, и такой порядок Морна устраивает.

Из темноты между тем выплыл сам господин, уже без кафтана, но с бутылкой, и шел он так, что бутылка эта у него сегодня явно не первая.

— О! Сидишь, — Бертольд навис над костром и качнул горлышком в сторону кареты с решеткой. — Ждешь, стало быть? Ну жди, жди… Ничего, уже недолго.

Морн кивнул.

— А ты готов-то хоть? Точно готов? — господин прищурился и погрозил ему бутылкой. — Смотри мне.

Морн кивнул еще раз.

— Тьфу, слова из тебя не вытянешь… Скука, — Бертольд отхлебнул, махнул рукой и побрел к своей карете, ворча что-то про север и про людей, не ценящих беседы.

Разговор рассыпался сам собой, по-другому и не бывает, когда одну из сторон устраивает молчание.

Расклад же на эту ночь простой. Господин желает взглянуть на главаря и решить, есть ли от него польза роду. Сочтет полезным, и арестант попросту исчезнет из кареты, а дознаватели пусть потом пишут объяснительные, это их трудности. Остальные утром не проснутся, работать тихо Морн умеет. Числятся они под защитой дознания, но кому она тут сдалась. Вот он и ждал своего часа, глядя в огонь.

Грохот ударил раз за разом, первый, второй, третий, четвертый, пятый, шестой, и шли удары настолько часто, что чуть ли не слились воедино. По ушам такое бьет любого, а его достало глубже, по самому сознанию, слух у него давно не просто слух. Хуже всего, что направления у грохота не было, он пришел отовсюду, словно над головой хлестнули исполинской плетью, и Морн на несколько мгновений растерялся, а такого с ним не случалось уже давно.

Пока он приходил в себя, у кареты дознавателей поднялось оживление. Служивые выскакивали из шатра кто в чем, молодой дознаватель сорвал засов, клетка распахнулась, и наружу выпали безвольные тела арестованных. Морн прислушался еще от костра и понял то, до чего они пока не додумались, дыхания за решеткой не осталось ни одного.

Только разбираться с этим можно и позже, весь гул просыпающегося армейского лагеря перекрыл нечеловеческий визг, и голос Морн узнал сразу.

— А-а-а!!! Убили!!! Меня убили!!! — неслось от господской кареты. — Стража!!! Где стража?!! Сюда!!!

Морн подлетел к нему за пару ударов сердца и первым делом осмотрел, ни царапины на господине не нашлось. Бертольд вжался спиной в дверцу, белый до синевы, и дрожал всем телом, у ног его блестела осколками разбитая бутылка, и вино еще стекало с сапога. А из стенки кареты, на уровне груди, торчала стрела. Вошла она по самое оперение, в середину резного герба, и башенка Вильмаров треснула пополам, от основания до верхушки.

— Вот так! Вот так вот, прямо перед носом! — Бертольд сунул Морну под нос два пальца, сжатых на ширину ногтя. — Она меня чуть насквозь не прошила, понимаешь⁈ Меня! Они пытались меня убить! А если бы он не промахнулся⁈ А⁈ Что тогда⁈

Морн ничего не стал отвечать, и молчание это господина только распалило.

— Ты! Ты почему сидел⁈ — визг пошел еще выше, хотя казалось, куда уж. — Ты обязан меня защищать! Остолопы! Дебилы! Дармоеды бесполезные! Всех! Всех до единого!..

Дальше грязью поливалось все живое, стража, лучники, дознание и лично Морн, в задачи которого никакая защита не входит и не входила. Хотя стоит признать, попади эта стрела господину в голову, высказали бы Морну все равно, виноватых в роду назначают быстро.

Слушать панические визги он не стал. Немного напрягшись, выпустил Основу и чуть ослабил звуки вокруг, лагерь отодвинулся куда-то на край слуха, и стало можно сосредоточиться. Траекторию он попытался отследить по тому грохоту, но память только разводила руками.

Прилетели стрелы из леса, а вот где засел стрелок и как далеко, не скажет сейчас никто. Вокруг мечутся военные, орут командиры, никто ничего не понимает, и выловить кого-то в этой каше дело безнадежное. А вот другое ясно наверняка, все цели поражены. В том числе и та, которой полагалось выжить и принести роду пользу.

И стрела в гербе тоже не промах. Стрелок уложил шесть стрел за один вдох, значит и эта легла ровно туда, куда он хотел, а Бертольд для него попросту мелковат. Метил он в род Вильмар.

Вместо паники Морн наклонился к стреле и принялся внимательно ее изучать. Древко чуть разбухло и расперло доску вокруг себя, оттого герб и лопнул, а вот из чего оно сделано, Морн так и не определил. Перьев таких он не видел никогда, да и клей на оперении чужой, в городе подобного точно не продается.

А поверх всего этого на древке тихо мерцали руны, ни одной из них он раньше не встречал, зато почерк отчего-то показался знакомым. Еще у деревни, в первую же ночь, Морн обошел ее по кругу, работа приучила сперва смотреть и только потом спать, так вот, там такие руны мерцают на каждом углу. И наносит их, если верить разговорам в лагере, один человек.

Морн выпрямился, постоял, глядя на расколотую башенку герба, и развернулся к лесу. Там стояла чернота, и не было в ней ни единого лишнего звука. Тишину он любил всю жизнь, но вот эта ему не понравилась.