Глава 7

Рыбина под ладонью опять дернулась и попыталась боком уползти к воде, шлепая хвостом по песку, так что пришлось придавить ее покрепче. Лещ мне достался горбатый и увесистый, на целую сковородку, и в себя он приходит куда бодрее меня, сперва только жабрами шевелил, а теперь вовсю рвется на волю.

— Извини, давно копченую рыбку не кушал, — вздохнул я и погладил его по скользкому боку, а он в ответ забился еще яростнее.

Как его готовить, обмозгую потом, может и правда закопчу, или отдам кому-нибудь, пусть пожарят да суп сварят. Ну, съедобный который. В любом случае решится чуть позже, а сейчас у меня в одной руке ужин, а в другой зубочистка.

Ковырять ею, правда, приходится с оглядкой, край у нее расщепленный, того и гляди загонишь занозу в десну. В зубах ничего не застряло, разве что песок, но его во рту столько, что занятие для рук найдется до утра, а челюсть у меня и без того трясется сама, безо всякой моей помощи.

Уши у меня пока заложены, всё доходит глухо как через подушку, и плеск воды я скорее вижу, чем слышу. Руки-ноги, впрочем, на месте, а что ребра ноют при каждом вдохе, так пусть радуются, что вообще уцелели.

Сижу я на сыром бревне у кромки, а передо мной теперь целая запруда, хотя еще вечером тут было сухо и ровно. Вода, которую взрыв выплеснул из реки, сбежала в ложбину у ивняка да там и осталась, а со стороны русла ее подпирает свежий вал из песка пополам с ледяной крошкой. Плотину под верхнебойное колесо я откладываю давно, руки всё не доходят, а тут, пожалуйста, получите, и ни одной лопаты не понадобилось. Толку от нее, понятно, как от лужи, но начало положено.

Вокруг всё мокрое, куда ни глянь, штабель разметало по берегу, и с раскатившихся бревен до сих пор капает. Песок под ногами превратился в кашу и по краям прихватывается ледком, а с меня самого течет так, что ватник потяжелел килограммов на пять, и снимать его боязно, без него станет еще холоднее.

Луна из щели между тучами светит ярко, и повсюду поблескивает рыба, и мелкая, и крупная. Одни лежат брюхом кверху, а другие прыгают и, похоже, пытаются сообразить, куда подевалась река и с чего она вдруг так далеко.

Оглушило их, кстати, не осколками, а ударом через воду, она почти не сжимается и несет его дальше воздуха, вот пузыри в брюхе и отбило всем, кто плавал поблизости, а тех, кто был ближе всех, заодно вынесло на сушу.

Дома за такую рыбалку штрафовали, и правильно делали, а здесь ни инспектора, ни протокола, один Корш, да и тот, подозреваю, первым делом поинтересуется, сколько леща приходится на человекодень.

От деревни послышался топот, и вдоль берега, оскальзываясь, побежали люди, а факелы над головами так и мотает.

Первым из темноты вылетел Кейн, его по скорости и узнаешь, и затормозил прямо надо мной, осыпав меня песком, а Вельт с луком в руке появился чуть погодя и, не сбавляя шага, ушел вниз по течению, на ходу вглядываясь в воду.

— Где лодка⁈

— Да вот… — я вынул зубочистку изо рта и протянул ему.

— Что?

— Да вот, говорю, всё, что найти удалось.

Кейн повертел щепку перед носом и зачем-то даже понюхал. Потом он медленно перевел взгляд на реку, а та под луной лежит гладкая и пустая до того берега, и ни одного борта на ней не плавает.

— Это вся лодка? — недоверчиво протянул он.

— Кусок обшивки, если по изгибу судить, — я пожал плечами. — Остальное где-то там, наверное.

Он сунул щепку за пазуху и умчался догонять напарника, а я лишь теперь сообразил, что ковырял в зубах единственной уликой, и следов на ней, кроме моих, никаких.

Слышно, как они перекликаются у воды, Кейн забрел в реку по колено и ругается на холод так, что уши вянут даже у меня, хотя им сегодня и без того досталось, а Вельт взобрался на бревна у лесопилки и смотрит в темноту, огонь ему без надобности, глаза у него и так видят дальше наших.

А ведь это была первая моя боевая ракета в этом мире. Помню шипение и сноп искр из хвоста, а следом, как старший соскочил со штабеля и пошел над самой водой, покачиваясь, косые перья у него не сразу поймали поток.

В общем, промахнулся немного. Сначала ракета ушла правее, затем из хвоста выплюнуло особенно яркий сноп искр и она вильнула влево, а перед столкновением с противоположным берегом и вовсе, развернулась в воздухе и ткнулась в дно реки метрах в трех от лодки. Хорошо хоть не вверх вильнула, на самом деле. Почему так произошло? Ну, оглядываясь назад могу предположить, что скорее всего виной такому поведению отсутствие сопла. Шпон со смолой прожгло, возможно один из стабилизаторов тоже прогорел, и дальше полетело куда полетело.

Я бы смотрел и смотрел на поведение ракеты в воздухе и возможно даже провел анализ, вот только сразу после последнего поворота снаряда, буквально следующим кадром идут кусты.

В себя я пришел лицом в мокрых ветках, метрах в десяти от того места, где запускал, и сколько там провалялся, сказать не могу.

Над рекой еще оседала мелкая морось, луна просвечивала через нее мутным пятном, а от середины расходились широкие круги, и на этом всё.

Зато перед глазами, стоило их продрать, висела строчка, которую система выдала, пока я лежал без памяти.

[Путь Разрушения IV: 32% → 61%]

Двадцать девять процентов за один выстрел, а ведь буквально недавно я сокрушался, что Разрушение у меня стоит на месте. Сдвинулось, как выяснилось, но такие тренировки я бы в распорядок дня вносить не стал.

Новый брикет шутить не умеет, а я торчал от него в полусотне метров и рассчитывал отделаться легким испугом. В общем-то, на том и сошлось, если не считать небольшого полета в кусты.

Из всей четверни я лишился пока лишь первенца, а младшенький, к счастью, дожидается своего часа в яме.

Что именно сработало, чешуя на носу или сам заряд, перекормленный Основой, теперь уже не узнать, разве что повторить на чем-нибудь подешевле. Впрочем, взрыватель я и так собирался ставить отдельно, только волосок для этого надо закрепить на чем-то твердом… Четыре чешуйки слепить вместе, а по центру иголка, которая будет пробивать восковую пробку и втыкаться прямо в брикет, думаю, это будет оптимальным решением.

Как только ноги стали слушаться, я прошел берег туда и обратно, а в воду забредал, сколько хватало терпения, но кроме той щепки так ничего и не попалось, ни весла, ни лоскута.

Ребята этим, с лодки, всего лишь крикнули остановиться, а в ответ молча щелкнула тетива. Отпустить тех, кто без раздумий всаживает парню стрелу в грудь, было нельзя, сегодня это наш стражник, а завтра кто угодно, так что там, у воды, сомнений у меня не возникло ни на мгновение, и сейчас, мокрый и оглохший, я думаю ровно так же.

Надеюсь, усатый донес лопоухого быстро, а там уж пусть Эдвин колдует, у него и не такие на ноги вставали.

Тем временем подтянулись и остальные, стражники с копьями да мужики кто с топором, кто с вилами. Одна баба прибежала с пустой корзиной и, оглядевшись, всё поняла правильно.

— Какого хрена тут произошло⁈ — гаркнул стражник, затормозив у самой кромки.

— Река из берегов вышла, — уверенно сообщил мужик, который с разбегу влетел в запруду по колено и теперь стоял в ней, боясь пошевелиться.

— Да какая река, тут лесопилку чуть не смыло! — его сосед постучал обухом по стене. — Гляди, до самой крыши долетало!

— Хорг удавится, как увидит, — покачал головой мужик с вилами, оглядывая раскиданный штабель.

— А я уж решил, опять Больд, — признался кто-то из задних, привставая на цыпочки, чтобы разглядеть, что там творится.

— Больда у старосты все видели, — возразил ему другой. — Его там и так во всем обвинили, хватит с него на сегодня.

— Рыба! — баба уже подбирала добычу, по две штуки в каждую руку. — Вы чего встали? Она ж обратно уйдет!

Мужики переглянулись, и все вопросы отошли на второй план, кто подставил шапку, а кто задрал подол рубахи и принялся сгребать туда мелочь. Помощь я звал ошметки собирать, а ловят, выходит, рыбу, и, судя по азарту, такая работа деревне куда больше по душе.

— Ого, да тут садок готовый! — обрадовался мужик в запруде и выудил из-под ног здоровенного окуня. — Ее тут полно, никуда не денется!

— А этот чей? — к моему лещу потянулась какая-то шустрая рука.

— Мой, — я прижал добычу к бревну. — Мы с ним уже договорились.

Баба, пробегая мимо, окинула меня взглядом и всплеснула руками, отчего из корзины выпрыгнул ерш.

— Рей, да ты ж мокрый насквозь! Простынешь!

Не дожидаясь ответа, она стянула с ближнего мужика тулуп и накинула мне на плечи, а тот крякнул и, оставшись в рубахе, полез в воду за ершом.

— А у будки кто божился, что рыбу не поглушим? — ехидно припомнили из темноты, не переставая набивать карманы.

— Так то провод был, — огрызнулся я. — А это совсем другое дело.

Один из стражников задрал голову и забыл ее опустить, а факел у него в руке потихоньку кренился, роняя капли смолы на сапог.

— А луна-то откуда взялась? — растерянно пробормотал он. — Весь вечер ни одной звезды не было.

— Так он же на луну собирался, — хохотнул его напарник и ткнул в меня пальцем. — Видать, долетел и дырку проковырял.

— Луну я не трогал, — открестился я, кутаясь в тулуп. — И небо тоже, мне и реки за глаза.

Стражник почесал под шапкой, а я кивнул на реку, откуда доносились голоса охотников.

— А у вас там что произошло, кстати? И кто эти люди?

Караульные замялись, и любитель луны воткнул копье древком в землю и навалился на него, переводя дух.

— Кто такие, не знаю, мы их толком и не видали, — развел он руками. — А в деревне на дом старосты напали. Шарахнуло так, что мы чуть со стены не попадали, а он ударил всего раз, и теперь борозда через полдеревни.

— По главной улице пустил, — подхватил второй и для наглядности рубанул ребром ладони по воздуху. — На два хорга вглубь прорезал, факел туда кинешь, так и не поймешь, долетел он до дна или нет.

— Канаву тоже располовинило, вместе с главным кабелем, — добавил третий, вытряхивая из рукава песок. — Потому полдеревни и отключилось, и участок твой весь тоже.

— А через улицу теперь как ходить? — забеспокоилась баба, прижимая к себе корзину.

— Прыгать, — хмыкнул второй. — А кто не допрыгнет, тому два хорга лететь.

Так вот, значит, что за белая нитка распорола небо, и луну нам, выходит, открыл староста, а мне ее чуть было не приписали. Два хорга — это метра четыре, а канава у нас там пацану по макушку и в ней кабель на сотню жил, который мы только-только уложили. Был у нас один шикарный толстый провод, а теперь их два, и оба огрызки.

Видал я, как староста одним взмахом делает на железном дереве два ровных реза, и уже тогда впечатлился, а тут размах совсем другой. Раз бил, значит, сам на ногах, а что там с остальными, эти вряд ли знают, они вон даже луне удивляются. Лодка, надо думать, уходила как раз оттуда, хотя это пока одни догадки.

Я невольно повел эту борозду в голове дальше, вдоль главной улицы прямиком к северным воротам, а за ними, если никуда не сворачивать, стоит…

— А как же принцесса⁈ — я вскочил так резко, что тулуп слетел с плеч, а лещ выскользнул из рук и шлепнулся обратно в воду.

Мужик с окунем кинулся его ловить, но беглец вильнул хвостом и ушел у него между ног, а бедолага плюхнулся на четвереньки и обиженно забулькал.

— Ты про пчел? — отмахнулся кто-то из стражников, не отрываясь от рыбы. — Не, они целы. Там же вон, ворота твои, они удар старосты поглотили, теперь стоят все в шипах, открыть их не могут.

Он выпрямился с полной шапкой улова у пуза и расплылся в ухмылке.

— Прикинь, как старосте обидно, да? Не смог разрезать!

Отлегло у меня так, что я опустился прямо там, где стоял. Строил я их против зверья и о старосте тогда даже не думал, а ведь пазы под поперечины он нам сам и нарубил, и приятно, чего уж там, что теперь и ему они не по зубам. Стыки там, правда, сплавлены волосяночным клеем намертво, а восстановители на стойках того и ждут, чтобы затянуть любую царапину, так что я поскреб затылок и задумался, а может, и смог, они же срастаются сразу.

* * *

Лодка стояла в тени у лесопилок носом в камышах, и уже долгое время в ней никто не шевелился. Весла обмотаны тряпьем, двое гребцов кутаются в отсыревшие плащи. Третий на корме держит лук на коленях и греет пальцы под мышкой.

К ночи подморозило, и вдоль бортов наросла тонкая корка льда, которая хрустнет, едва кто-нибудь переступит ногами. Потому и сидят не дыша, собственно, ведь с берега тишина стоит такая, что слышно, как вода трется о сухие стебли.

Омут сидел посередине и смотрел на земляную насыпь, к которой справа приставлены плиты, так что стройка тут, похоже, идет полным ходом, только сторожей у нее в такой час нет даже наверху. Сам он давно немолод, и хотя иней осел у него на капюшоне и плечах да так и не стаял, на холод он за всю дорогу не пожаловался ни разу, в отличие от гребцов.

В деревню он не пошел, и вовсе не потому, что не хотел. Его дело по плану начинается у воды, там, где кончается работа четверых. Именно он должен принимать Герду и прикрывать отход.

Стрелок на корме проверил ногтем тетиву, не отсырела ли, и снова замер. Добирались они сюда не одну неделю, и первую часть пути их везли Кнорры. На воде этот род хозяин, и лишних вопросов ему никто не задает, так что дошли быстро и без малейшей заминки.

У борта хрустнул ледок, второй гребец дернулся и схватился за весло, но тут же сделал вид, что просто разминает затекшую кисть. Дальше их принял обозом другой род и провез сушей в обход Северана, куда людям с гербами нынче лучше не соваться, и удобно все-таки, что в такое трудное для страны время дома держатся заодно и каждый помогает Остерам чем может.

— Да что ж такой дубак-то тут, а? — Тихо проворчал один из гребцов. Они оба то и дело дуют на руки, ладони у обоих стерты до мяса.

Омут в очередной раз невольно отметил, что дисциплине речные своих людей так толком и не научили.

Собственно, после пешей прогулки длиной в пару дней, пришлось снова обратиться к ним. Так что на последний отрезок пути Кнорры снова дали лодку с командой. Шли на ней ночами вверх по здешней речке, а днем отстаивались в камышах.

— На посту у Кальвы болтали, будто тут чудище бродит, — шепнул передний гребец. — Переправу разнесло, а потом, говорят, еще и серебряк на камне оставило, расплатилось вроде как.

— Мало ли что болтают, — буркнул его сосед. — Чтоб чудище, да еще и платило?

Командир даже головы не повернул, но оба все равно что-то почувствовали в его молчании и на какое-то время притихли.

Над крышами висит ровное желтое зарево, и гребцы косятся на него с самого заката. В столице так сияют разве что дворцовые окна в праздник, а здесь, на глухом севере, один частокол да срубы.

— Говорят, у них в каждой избе по жабе, — не выдержал передний, не сводя глаз с деревни. — И все до одной светятся.

— Еще скажи, что квакают, — не поверил второй и на всякий случай отвернулся. — И где ты этого наслушался?

— Ну так все говорят, что есть на севере чудная деревенька, — стоял на своем передний. — Наверное, про эту и толкуют.

— Ага, знаю я эти байки, — сосед фыркнул в воротник. — Да никто в здравом уме не верит в эту чушь. Лес у них тут рядом, видишь? Вот и жгут дрова, дебилы, а зимой сдохнут от холода, ума-то нет.

Пока те трещали, Омут следил за насыпью и прикидывал цену вылазки, а выходит она в сотни, если не в тысячи золотых. Одна только чешуя, что надета на четверых, стоит больше доброго поместья.

И кошелек тут не поможет, без нужных знакомств на востоке к ней и не подступиться. К этому прибавь лодку с пропусками Кнорров да чужой обоз, получается совсем дорого. Но сам Омут за работу не взял ни медяка, ведь отомстить за обиду господина для него святой долг, а такое деньгами не меряют.

Раньше Омут только краем уха слышал о той ситуации, когда одна неблагодарная девчонка отказалась от невероятной щедрости хозяина и сбежала с каким-то грязным наемником. Это предательство, и прощать его никто не собирается.

Омутом его зовут все в доме, да и сам он иначе о себе не думает, настоящее имя стерлось за ненадобностью, лица отца с матерью тоже, слишком уж маленьким он попал к Остерам. Род давно заменил ему семью, а другой жизни и не надо.

Он из самых преданных и пойдет за Остерами до конца. Ни один родовой чтец не разберет, что у него на уме, и таких, как он, по пальцам пересчитать, но верят на слово из всех них только Омуту.

Передний опять зашептал про жаб, но наткнулся на взгляд командира и поперхнулся.

Остеры давно собирают все ментальные дары, какие только попадаются, и при дворе стоят выше остальных родов, а обучен у них всякий, от гвардейца до конюха, иначе в доме, где чуть ли не за каждым столом тебя слушают изнутри, долго не протянешь. Там даже кухарка, прежде чем отщипнуть от хозяйского пирога, старательно думает о погоде. А эти четверо подготовлены лучше прочих, с детства их гоняли под нажимом сильнейших мастеров ментального пути, и теперь никакой умелец не удержит никого из них в своей власти больше пары вдохов, чем род и славится. Пусть Герда хоть наизнанку вывернется, в головах у них она найдет одну пустоту, по крайней мере сразу преодолеть их защиту точно не сможет, а времени на подготовку ей никто не даст.

Против наемника у них чешуя, а против самой беглянки у них есть он. Дар у него редкий, сам он зовет его Путем Омута, и на двадцать-тридцать шагов от него любая сила вязнет и замедляется, так что удар практика долетает уже ослабшим. Чутье и прочие умения в этом круге и вовсе глохнут, а сейчас он держит его свернутым, чтобы не светиться.

Для Герды на дне лодки приготовлено место под рогожей, и едва ее туда уложат, она станет обычной женщиной, которая никого не прочтет и не усыпит. Что именно ей под силу не знает никто, господин сразу предупредил, что о гранях ее пути может лишь догадываться и лучше перестраховаться. За это время она могла раскрыть больше своих возможностей, а потенциал у нее еще в молодости не взялся бы определить даже прежний глава.

К деревне Омут нарочно не подходил ближе, для чужого дара его круг выглядит темной дырой, и беглянка заметила бы ее еще от ворот. Четверо ушли довольно давно, через гребень, а следом и через второй слой частокола, для них такие преграды не помеха, а часовые в жизни ничего не увидят, тем более ночью.

Над деревней взметнулся белый росчерк и пропал в тучах, а зарево съежилось вполовину. Объяснение у командира нашлось сразу, только верить в него не хочется. Это наемник, больше некому, но сорок лет назад он на такое был не способен, иначе род бы знал.

Такого удара чешуя могла и не выдержать, хотя людей она всё равно должна уберечь, пусть даже сама рассыплется в крошку. Тучи над рекой разошлись, и вылезла луна, а ее Омут на дух не переносит, мороз и то лучше.

Уговоренный срок к тому времени уже вышел, а вскоре истек и запасной такой же длины, но четверо так и не показались, и Омут, рассудив, что ждать больше некого, подал гребцам знак отходить.

Оттолкнуться они не успели, у лесопилок к реке, видно, спустился сторож и, наткнувшись на борт, заорал во всю глотку, но передний гребец метнул в него грузило на веревке, и тот свалился так и не докричав. Грудь у него под тулупом ходит, значит, живой, только возиться с ним уже некогда.

Наконец отчалили, но по песку уже неслись трое, причем один тащил в охапке какую-то трубу и горшок.

Лучник на корме выстрелил, не дожидаясь знака, и ближний из бегущих сложился пополам и осел. Свидетелей в таких делах не оставляют, а погони можно не бояться, с берега копьем лодку не достанешь. Грести Омут велел медленно и без рывков, плеск весел в такой тишине разносится дальше любого крика.

Тот, что тащил трубу, вскоре пропал из виду у штабеля бревен возле лесопилки, а потом там чиркнула искорка от кресала. Этот идиот что, решил костер развести, чтобы подсветить, или факел запалить? Омут кивнул лучнику, мол, как только там вспыхнет, стреляй.

Снова сверкнуло, но загорелся не факел, а следом зашипело, и над рекой, вихляя, потянулась к ним искрящая штука на огненном хвосте. Держится она у самой воды, а пламя позади нее рвется клочьями и брызжет вниз.

Основа в ней есть, но не сказать чтобы запредельно, это Омут почуял мигом и смекнул, что погасить такую раз плюнуть, объемы смешные, а сила тем временем уже собралась в купол над лодкой. Заряженная стрела, не больше, и пустил ее деревенский неумеха с кривым путем. Едва штука вошла в купол, сила в ней завязла и потускнела, и командир позволил себе ухмыльнуться, тем более что ее уже повело вбок, и она вот-вот зароется носом в дно у берега.

— Слабак, даже лодку поцарапать не может, — процедил он. — Стреляй хоть весь вечер, не получится всё равно, щит не пропустит ни капли осно…

Пришел он в себя оттого, что захлебывался, ледяная вода хлынула в горло раньше, чем он сообразил закрыть рот. Кругом черно, жив ли ты вообще, и то не разберешь, а поток крутит и тянет за намокший плащ, так что где верх, а где дно, Омут понял, только когда ткнулся пальцами в ил и оттолкнулся от него.

Вынырнул он ниже по течению, лодки нигде нет, людей тоже, на воде лишь щепа да оглушенная рыба кверху брюхом, и до берега пришлось грести одной рукой, вторая не слушалась.

В ушах гул такой, что собственного кашля не уловить, а во рту привкус крови. Основы осталось с наперсток, и Омут никак не может взять в толк, как такое вышло.

Снаряд он погасил, в этом сомнений нет, значит, сработало что-то другое. То ли у деревенского второй удар запрятан так глубоко, что путь до него не дотягивается, то ли в самой стреле есть какой-то секрет, о котором род даже не слыхал, а может…

Додумать он не успел, под коленями зашуршал песок, и на берег Омут выполз на четвереньках, а там встряхнул головой, чтобы вылить из ушей воду, а заодно и гул.

Рука сломана выше локтя, чуть шевельнешь плечом, и в глазах темнеет, так что пришлось, стиснув зубы, примотать ее к груди собственным ремнем.

Выбраться отсюда можно, а значит, главное сейчас вернуться и доложить господину! В следующий раз надо первым делом погасить Основу, раздобыть артефакты, которые возьмут это на себя, и тогда…

Новостей у него хватает, наемник жив, а Герда, видимо, цела и греется у себя дома. Четверых больше нет, и это Омут тоже скажет, а затем и о том, что в деревне водится что-то, против чего его дар бессилен, и разбираться с этим будет род.

Он поднялся и побрел вдоль берега прочь, а луна светит прямо на него, так что старый предатель, выходит, удружил и здесь, подсветил его на прощание не хуже факела.

Навстречу из темноты шагнули двое, у одного в руке лук, а второй очутился рядом раньше, чем Омут успел моргнуть, и к горлу прижалась холодная сталь. Он уже собрался развернуть круг, только гасит тот одну Основу, а ножу до нее дела нет…