Глава 8

Рассиживаться на песке я все-таки не стал, хотя ноги пока норовят подогнуться, а в голове гудит так, что собственные мысли приходится перекрикивать. Тулуп его хозяин успел забрать, пока я переживал за пчел, а лещ так и не нашелся, договор наш он, выходит, расторг в одностороннем порядке, ну и ладно, сейчас не до ужина. Или не до завтрака? Который час вообще, очень уж туго соображаю.

В ушах все так же то звенит, то закладывает, и приложило меня, стоит отметить, знатно. И будто этого мало, только сейчас заметил, что рукава у меня практически нет. Запрет лезть к огню в ватнике я уже однажды нарушал, и Корш тогда так смотрел на прожженную дыру, что повторять не хотелось. А вот про жопу ракеты в его инструкции ни словечка, потому я и попался в эту ловушку. Ладно, это было вполне ожидаемо, но на тот момент было не до техники безопасности, я видел уходящих убийц, которые напали на моих, не постесняюсь этого слова, друзей.

С лопоухим может и не слишком близкие отношения, но тоже свой. И пусть я не планировал раздавать ракеты для атак на людей, а только для монстров, но мне-то кто запретит палить по своему усмотрению? Никто, а я и спрашивать не собираюсь. В общем, всё сделал правильно, и заодно узнал, что ракету еще доделывать и доделывать.

До деревни я побежал в чем был, ватник хлюпал и тянул плечи к земле, а штанины на морозе схватывались коркой и шуршали одна о другую. Ребра на вдохе ноют и напоминают, что летать мне сегодня уже доводилось, и переодеться бы, конечно, только сухая одежда подождет, а вот что там стряслось, хочется узнать прямо сейчас.

Не спит, похоже, вся деревня, и ложиться этой ночью никто уже и не собирается. Факелы мечутся по улицам туда и обратно, у каждого двора кто-то стоит и тянет шею в сторону площади, а кому огня не досталось, тот бережно несет на руках завернутого волосяна. Хозяева в одних рубахах приплясывают от холода, а жабы, оставшись без провода, светят едва-едва и на заботу отвечают недовольным квеканьем. Стражники с копьями шарят по закоулкам, хотя кого ищут, по-моему, не знают и сами.

— Ты его к пузу прижми, там теплее, — поучала соседку тетка в платке, у которой самой из-за пазухи торчала лохматая макушка. — Остынет да заснет до весны, будешь потом впотьмах сидеть.

— Так он мне весь бок промочил! — пожаловалась та, но сверток к животу все-таки пристроила.

А ведь еще этой ночью караульные у жаровни прикидывали, кто станет кроить жабам ватники, но портные, как выяснилось, не понадобились, деревня просто отдала им свои.

Голова у меня на ходу крутит лодку и так и эдак, и ничего у нее не сходится. Напали, значит, на дом старосты, а это самая середина деревни, и пока одни там орудовали, другие преспокойно сидели на реке и ждали. Если пришли убивать, то дежурные у воды им ни к чему, сделал дело и уходи той же дорогой, а лишних людей можно было с собой и вовсе не брать.

Хотя, если они пытались похитить короля, тогда всё логично… Лодка как раз и нужна, чтобы кого-то увезти, и посудину ведь взяли немаленькую, ох и намаялись они, поди, ползти на ней по нашей речушке, на каждом шагу цепляясь дном за валуны.

Только смысла я в этом всё равно не вижу, ладно бы устранить, это хоть понять можно, а вот похищать, да еще в такой дали от столицы, форменное самоубийство. Охотники выследят и накажут в любом случае, тут наши земли и наша Основа, и пришлые, какими бы крутыми они ни были, вряд ли что-то здесь смогут.

Но это всё домыслы, разумеется, и все-таки было бы неприятно, окажись в этой лодке связанный король, ведь объяснять потом всей стране, куда подевался ее монарх, мне как-то не хочется, а Коршу и того меньше, ему это еще и в дощечку записывать. Да и стрелять для похитителей они начали больно рьяно, а дальше думать стало некогда.

У колодца спорили трое, и речь у них, ясное дело, шла не о жабах.

— Староста как махнул, так меч до реки и долетел, а там уж грохнул, — уверял мужик с топором на плече и тыкал рукоятью в сторону лесопилок.

— Да какой меч, — возразил ему сосед, дуя на озябшие пальцы. — Он его из рук не выпускал, я сам видел. Это удар туда дошел!

— Может и не выпускал, а выскользнул? Слышал, мыловарки мыло новое сделали, так Мульб божится, сам видел, напали ровно когда староста намылился! — продолжил настаивать на своем тот. — Вот махнул, а по мылу-то оно вон как, скользко же. Вот и вылетел!

— А разве ж он бахает? — засомневался третий и сдвинул шапку на затылок. — Он же режет, вон, полдеревни распахал.

— Значит, пока до реки летел, затупился, — рассудил первый. — Вот и бахнул с досады.

Поправлять я их не стал, у меня своя догадка имеется, но выкладывать ее прямо тут что-то не тянет. Толком никто ничего не видел, зато версий хватает на всех, и по пути я наслушался и про гнилохода, который якобы наконец лопнул от обжорства, и про реку, которой надоело, что по ней шастают по ночам.

У плетня дальше по улице обсуждали то же самое, только с другого боку.

— Это ж к горшкам полезли, воры, — со знанием дела объявила баба и поправила сползший платок. — Вот их и жахнуло.

— Не зря, значит, караул там выставили, — поддакнула ее соседка. — Суп красть не надо, а то вон чего!

Мораль у истории вышла правильная, хоть и мимо, так что, глядишь, кто-нибудь и в самом деле передумает соваться к яме.

— Рей! — окликнул меня кто-то из темноты. — А ты не видал, чего там у реки грохнуло?

— Краем глаза, — признался я на бегу, ведь самое интересное провел лицом в кустах.

У канавы с главным кабелем я затормозил, через нее наискось протянулась длинная черная щель, и крышки так и лежат на своих местах, только парочку все-таки развалило пополам. Жилам под ними, надо думать, досталось ровно так же, всей сотне одним махом, и сращивать мне их до утра, а то и дольше. Но сперва другое, лопоухого унесли в лазарет, а он отсюда в двух шагах.

— ПШЕЛ НАХРЕН!

Дверь я успел лишь приоткрыть, а волосы мне уже едва не сдуло мощью ора. Ладони я на всякий случай выставил сразу, готовясь встречать снаряд, за руганью у Эдвина обычно прилетает что-нибудь пахучее, только сейчас старику явно не с руки.

Руки у него в крови, а на столе среди пучков трав и ступок лежит бледный до синевы лопоухий. Стрелу из него успели достать, и дышит он ровно, а это сейчас главное.

— Да будут жить, пшел уже отседова! — рыкнул Эдвин, правда, без прежней злобы.

— Пыльцу усилить надо, не? — для порядка уточнил я.

— Если б надо было, ты бы уже ковырялся со своими этими нитками! А мне не надо! И так бревно после прошлого раза пострадало. Если надо будет, скажу и сделаешь, понял?

— Понял, не дурак, дурак бы не понял.

Ладоней я так и не опустил, пока пятился к выходу, а потом прикрыл дверь за собой.

Приметил я там и Тобаса, лежит он на койке у стены и чувствует себя, судя по всему, вполне сносно, хлопает глазами, а возле него возится Герда. Вот ее Эдвин почему-то не выгоняет. Похоже, парню тоже досталось, только лезть с расспросами я уж не стал, сам потом расскажет.

Старосты с королем что-то не видать, деда с лопатой тоже, и ищут они, наверное, новое жилище, раз уж удар начался прямо у них дома. Что займут мой барак, я даже не переживаю, там Тележка, а она никого не пустит, особенно к сундукам.

Разрез тянется тут же, за углом, и я пошел вдоль него, хотелось своими глазами глянуть, что там у старосты. Прыгать через улицу, как пугал караульный, никому не придется, шириной он сантиметров в тридцать, не больше, тут и курица перешагнет, а вот глубина нешуточная.

Мужик с волосяном присел у края и опустил сверток пониже, чтобы подсветить, только жабьего света хватило разве что на верхний слой суглинка, а дальше сплошная чернота. Эх, жаль до нефти не докопались, было бы удобно, конечно, но увы. Лохматый возмущенно квекнул, требуя вернуть его туда, где теплее.

— Хорга на три уходит, а то и побольше, — прикинул мужик, поднимаясь.

— Тише ты, — шикнул на него сосед и оглянулся. — Хорг где-то тут бродит, услышит, что им ямы меряют, так до весны будешь у него землекопом.

Чем ближе к старостиному двору, тем дальше расходятся края разреза. Проследил я его взглядом до конца, а там и сам дом, точнее, то, что от него осталось.

Его рассекло сверху донизу вместе с крышей, и стены теперь стоят врозь, кренясь каждая в свою сторону. Черепица вдоль разлома частью ссыпалась на двор, а сквозь просвет посередине всё видно насквозь, вплоть до посуды на полках.

Зевак вокруг набралось порядочно, но к развалинам никто не суется, все топчутся поодаль и вздыхают.

— Ба-а… — выдохнул я и схватился за голову.

— Ага, — отозвался мужик рядом. — Хорошо хоть статую Больда не зацепило.

— Хорошо-то хорошо… — согласился я.

Статую и правда было бы жаль, глиняный Больд высится в паре шагов от трещины с прежней своей рожей, и случись с ним что, над чем бы тогда оригинал по вечерам ржал.

Стою я так и думаю, а за спиной послышались тяжелые шаги, и кто-то грузный встал рядом, молча разглядывая развалины.

— Ну чего? — пробасил Хорг. — Тоже думаешь, как ему дом латать?

— Не совсем…

— А я вот считаю, надо вон ту несущую балку заменить частично, а первый этаж чуть переделать, — он показал на горницу, которая теперь стоит нараспашку. — По резу поставить новую стенку и обе половины перекрытия на нее опереть. Концы у них ровные, их и подтесывать не надо.

Он задрал голову к развороченной кровле и продолжил перечислять.

— Стропила, что посекло, нарастить внакладку да стянуть железным деревом. Конек целиком поменять, а черепицу перебрать, половина всё равно уже внизу валяется. Края стен разобрать уступами да перевязать с новой кладкой, чтоб шов сплошняком не шел. А поверху пустить бетонный пояс с прутьями, и вот тогда пусть староста еще разок попробует.

Мысли у Хорга дельные, и сделает он так, что комар носа не подточит, только хорошо это, пока дом держится на твердом. А стоит он теперь на двух кусках основания, и если в щель между ними натечет вода, а следом ударит мороз, лед начнет работать клином.

— Не уверен, — протянул я. — Я бы на такой фундамент и сарай ставить не стал.

— Не нагнетай, — отмахнулся Хорг. — А ты чего предлагаешь, к тебе в дом чтобы староста переехал? Так я сам его туда не пущу, так и знай. Достроишь, чтобы жил там, один. Или с девкой какой.

— Ага, этим девкам я, по ходу, особо не нужен, — усмехнулся я.

Хотя на самом деле путь помогает мне об этом лишний раз не думать, да и не сказать, чтобы сильно обидно. Меня если отмыть и постричь, да еще и одеть, то вполне себе не урод, а очень даже наоборот. Это сугубо мое мнение, но почти уверен, что оно верное.

— Это ты думаешь, что не нужен, — расхохотался Хорг. — А они просто супа твоего боятся! Поговаривают, что ты чего ни сваришь, всё бахнуть может. Ну и старосту побаиваются…

Тут он осекся и снова уставился на дом, а к чему он это ляпнул, мне неясно, Хорг всем видом показывает, что ничего такого не говорил.

— Так это… Что думаешь, чинить-то так будем, как я предложил?

— Тут полдома на выброс, а вторая половина вызывает вопросы, — я указал на ближний угол, где от самой земли вверх поползли свежие трещины. — Повело стену, вон.

— Да вижу… Но не новый же строить, сейчас-то особенно.

— А придется, — подытожил я. — Только не перестраивать, а возводить что-то нужнее, чем просто дом старосты.

— М? Баню общественную? — не понял Хорг.

— О! Мужики! Баню строить будут! Ха! — подхватил прохожий, и слух понесся по деревне быстрее, чем я успел хоть что-нибудь возразить.

— Да хрен с ними, пусть верят, — махнул рукой Хорг.

— Построим центр деревни, где помимо всего прочего будет жилье для семьи старосты, — озвучил я свою мысль.

В моем мире такое здание стояло в каждом райцентре, с флагом на крыше и вечно разбитыми ступеньками, но у нас всё будет по уму, само собой.

— О как… — Хорг окинул двор другими глазами. — Ну да, место-то роскошное, глупо будет на дом его тратить. Вон тут чуть выйти за границы, назад растянуть, подвал копнуть можно в полный размер, а не просто погребок в углу…

Договаривал он, меряя двор шагами из конца в конец, и разве что колышков не вбивал, а под сапогами у него хрустели осколки черепицы.

— Да. Места тут на любые задумки хватит. Опять же, дети где прятались во время штурма?

— Тут же и прятались, верно… — он замер на полушаге.

— Вот и пусть у них будет место понадежнее, — оживился я. — Подвал под всем зданием сделаем вторым убежищем, а стены ему сложим из керамзитобетона, такой камень и удар с Основой проглотит.

— Это ж сколько блоков туда уйдет? — прищурился Хорг, хотя по глазам видно, что в уме он выкладывает ряды.

— Сколько надо, столько и уйдет, горн у нас теперь без перерыва шарики печет. Пока никто не нападает, внизу будет еще один склад, запасы в смуту лишними не бывают, а наверху зал, чтобы совет не толкался у старосты за обеденным столом. Ну и двор для торговцев сбоку пристроим.

Приезжают они к нам теперь затемно и сразу раскладываются, на тракте-то приютить их больше некому. Так хоть крыша над головой у них будет и навес под товар, а нам монета за постой.

— А коней куда? — он прикидывал, где у двора будут ворота.

— Конюшню поставим, а навоз Эдвину отдадим, он за такое еще и приплатит.

— Этот-то? — хмыкнул Хорг. — Держи карман шире.

— И Коршу комнату под его дощечки, — добавил я. — А то он ими скоро весь склад завалит, и крупу придется хранить у меня под кроватью.

Хорг пожевал губами и промолчал.

Со стороны улицы показалась целая процессия, впереди Корш с дощечкой, а за ним Гундар со стражниками, которые рысцой волокут под руки какого-то бедолагу. Ноги у того заплетаются, а один локоть примотан к груди ремнем. Плащ заледенел, и голова мотается так, что не разберешь, в сознании он вообще или нет.

— О, Корш! А ну сюда топай! — рявкнул Хорг на всю площадь.

— Сейчас! — бросил тот через плечо и повернулся к Гундару. — Этого в подвал, но без меня не допрашивайте.

— Хорошо, — выдавил Гундар сквозь зубы. — Но ничего не обещаю, возможно, пару вопросов все же задам.

— Осторожнее, Остеры слабаков не держат. Закуйте получше, мало ли что. — На этом Корш развернулся и подошел к нам. — Чего?

— А это кто? — мотнул я головой в сторону стражников.

— Подозреваемый.

— А вы всех, кого подозреваете, вот так в кашу месите? — нахмурился Хорг. — На нем же живого места нет…

— Так это не мы, — вздохнул Корш. — Это он.

Кивнул он при этом на меня, и мужики вокруг, не сговариваясь, сделали шаг в сторону.

Обижаться на них мне некогда, кабель за меня никто не склеит.

— Ой, всё, — отмахнулся я и заторопился к разрезанной канаве. — Хорг, расскажи Коршу, что мы тут напридумывали. А я пошел магистраль чинить. Злые вы, а я добрый, между прочим.

— Ага, да, — как-то неубедительно закивал Корш.

У канавы я опустился на колени, и голова, стоило мне остановиться, понемногу начала проясняться. Звон в ушах отполз на задворки и превратился в тонкий комариный писк, а мысли больше не спотыкаются одна о другую. Вместе с ясностью, правда, вернулось и всё остальное, что на бегу я отложил на потом.

Предутренний дубак пробирает насквозь, и мокрая одежда ему в этом только помогает. На руке, где от рукава остались одни обгорелые лохмотья, кожа вся в волдырях и горит огнем, а во второй после колодца, где я голыми пальцами отдирал от сердца отводы, до сих пор постреливает в запястье. Благодать, да и только.

Хотя разве меня такие мелочи хоть раз останавливали? Особенно сейчас, когда староста наворотил дел и сидит где-нибудь в тепле, отдыхает, а мне вон всё это поправлять… На площади я и так проторчал целую минуту, ну ладно, три, а шмели и до этого еле поспевали за коркой, так что впору сращивать провода зубами.

Для начала я поддел разрезанные крышки и отвалил их на обочину по половинке. Весу в каждой, если верить чертежу, килограммов под шестьдесят, и спина отозвалась на это жалобным скрипом, но класть их обратно всё равно нет смысла, куда их девать дальше, мужики и без меня знают.

Кабель под ними срезан начисто вместе с воском, и на обоих торцах все сто жил видны ровными кружочками. Режет староста, надо отдать ему должное, аккуратнее любого электрика, только земля после его работы разъехалась, и концы теперь глядят друг на друга через темную щель.

У мужика, который стоял над канавой с волосяном на руках, я одолжил нож, а заодно уговорил его посветить мне своим лохматым. Жилец был не в восторге и всё косился на меня, мол, ужин ему перерубили, а работать почему-то заставляют его.

Первый же пацан, сунувший нос в канаву, умчался по моей просьбе на склад за воском и клеем, только пятки засверкали.

Пока он бегал, я взялся за кабель, но промерзшая изоляция не режется, а колется, и стружка от нее летела мне в лицо и за шиворот. Освобожденные жилы я разводил пальцами веером, чтобы не слиплись обратно.

Чтобы свести концы внахлест, кабель надо подтянуть с обеих сторон. Возиться с крышками дальше было некогда, и я, нырнув под них, пополз по канаве на четвереньках, перехватывая жгут руками и вытягивая слабину там, где его в свое время положили с запасом.

Гулять пришлось изрядно, я сползал то вправо, то влево, а на поворотах канава так и норовила меня зажать. По дну всю дорогу хлюпала вода под ледком. Мальчишка, которого Хорг в прошлый раз загнал сюда латать дырки, пробирался тут пригнувшись, а я протискивался почти на брюхе, и самолюбию это ничуть не льстит. Да и кроме воды тут могут встретиться другие подарки.

Сантиметр за сантиметром жгут возвращался к разрезу, и когда оба конца наконец сошлись с запасом на ладонь, я выполз из-под крышек на открытое место и отдышался. Пацан к этому времени вернулся с полной шапкой воска и бутыльком клея за пазухой, и я принялся сращивать контакты.

Какая жила с какой срастется, уже не угадаешь, торцы-то все одинаковые, да мне это и без разницы. Основа по ним течет из одного колодца, и до щитка она доберется по любой, а последовательность пусть меняется как ей вздумается.

Над канавой скоро стало людно, факелов и волосянов надо мной хватало с избытком, а разговоров и подавно.

— А правду говорят, что мастер ночью над рекой летал? — шепотом полюбопытствовал кто-то.

— А то, — уверенно подтвердил другой. — Его Ракета на себе катала, а потом скинула, вон, полрукава ему отъела.

— Это которая Ракета, новенькая, что-ль? — встрепенулся третий. — Из переселенцев?

— Да какая баба, дурень! Это мастер трубу такую сделал, она огнем плюется!

— Ну, тебе виднее, — сдался третий, но по лицу было ясно, что про новенькую он еще поспрашивает.

А Ракета для бабы имя вполне приличное, так что встревать в их спор я не стал.

— Мульб говорит, староста и луну хотел располовинить, — донеслось от соседнего факела. — Да она увернулась.

— Луна-то? — усомнилась какая-то баба. — Она ж круглая, ей и деваться-то некуда.

— Боком, — растолковал мужик и ткнул пальцем в небо. — Вон, гляди, кривая теперь висит.

— Рей. Отвлекись на минуту, — раздалось сверху, когда я склеил десятый контакт.

— М? — поднял я взгляд, а там Корш стоит с узелком.

— Переоденься, замерзнешь ведь совсем, — он протянул мне сверток. — И с дрожащими руками работа медленнее идет.

— Ты записал наши с Хоргом задумки? — я послушно полез из канавы.

— До последней конюшни, — Корш похлопал по дощечке под мышкой.

Переодевался я прямо там же, на краю, и обледеневшую одежду отдирал от себя по кускам, а когда избавился от нее целиком, вдруг понял, что в этом тряпье было даже холоднее, чем без него.

— О, Рей-то вона что, отожрался по тихой, — отметил проходящий мимо работяга.

— Гля, и правда что-ль, — отозвался второй и даже шаг придержал.

— У вас работы нет? — повернулся к ним Корш. — Выспались слишком?

— Да чего сразу ругаться-то. Неожиданно просто, вот и заметил, чего молчать-то… — забубнил первый и посеменил прочь, в сторону своего барака, а второй припустил следом.

Работы у них, видимо, и правда пока нет, зато утром будет, причем много, вот и отдыхают впрок.

Я и сам скосил на себя глаза и, признаться, слегка удивился, плечи, оказывается, стали пошире, а ребра, которые раньше можно было пересчитать издалека, куда-то подевались. Хотя чего тут странного, в последнее время меня откармливает непонятно кто, причем на убой, да и таскать приходится побольше иного грузчика. Хорг, выходит, прав, девкам осталось только отучиться бояться супа.

Сухое и теплое я натянул в один миг, и жить сразу стало капельку комфортнее, да и пальцы наконец перестали дрожать.

Корш, убедившись, что я застегнулся до самого горла, ушел к площади, а я спустился обратно в канаву.

Дальше пошла механика, капля клея да кроха Основы, пока держишь концы пальцами, а потом всё сначала, почти до бесконечности, а если точнее, то до сотни. Поверх каждый сросток я обминал воском, отогревая его над чьим-то факелом, холодным он не гнется. Только если не я, то никто, так что я поднажал и дальше гнал в ускоренном режиме, а публика над головой принялась считать вслух и дважды сбилась, причем оба раза в мою пользу.

Сотый контакт я прихватил, когда небо на востоке едва начало сереть, и сразу взялся за вторую поврежденную линию, ту, что тянется к складу. Там жил всего двадцать, после сотни сущий отдых. Можно было бы и вовсе не мелочиться, плеснуть клея на весь жгут и, сжав оба конца, пустить Основу. Но я почему-то уверен, что по одной жиле надежнее, и эти сращивал поштучно.

Когда я управился, деревня наполнилась светом, причем не только от солнца, которое как раз показалось из-за леса. В домах по всей улице затеплились волосяны, и шлепать по горшкам они стали куда реже, а квеканье почти стихло.

Из канавы я выбрался с довольной улыбкой и оглядел результат трудов. Разрыв, конечно, видно сразу, ведь заводской гладкости от ручной работы не дождешься при всем желании, и сростки на кабеле торчат буграми. Но линия работает и питание идет как положено, а значит, у грибников снова растут грибочки и в ангаре формуются плиты. Всё бы хорошо, только сердцу этого по-прежнему мало.

Новые крышки на место разрезанных пусть ставят мужики с крючьями, а сам я поспешил к пчелам, и так затянул дальше некуда.

У северных ворот мне помахал стражник, который, судя по красному носу, простоял тут всю ночь.

— Рей! А баня-то с парилкой будет?

— Обязательно, — пообещал я, не сбавляя шага. — Вот прямо за спальней старосты. Проходишь через нее, и сразу в парилке.

Кстати, идея-то неплохая. Вроде как баня есть, а вроде как и нету. Можно ее даже не строить, все равно проверить никто не решится.

Башня гудит с надрывом, и уже на подходе понятно, что дела у пчел плохи. В лаз я протиснулся, не жалея свежей одежды, и к середине пути она перестала быть чистой.

Внутри духота, пахнет каменной пылью пополам с медом, а гостей тут сейчас явно не ждали.

— Ну как вы тут? — справился я, едва выпрямившись.

Принцесса со своей соты посмотрела на меня так, что переводить ничего не пришлось.

Да и колодец говорит сам за себя, за время простоя сердце обросло камнем почти до макушки, и шара под коркой толком не разглядеть. Трещин в бетоне прибавилось, он сплошь в мелкой сетке.

Шмели лупят по наросту что есть мочи, но жала у них уже скорее царапают, чем бьют, отчего и крошки из-под них летит все меньше. Время от времени к ним в колодец спрыгивает пчеловоин и отгрызает жвалами кусок покрупнее, а на его место, едва он выберется, ныряет следующий. Шуму на весь улей, а толку маловато, лап на такую работу у них не хватает.

[Анализ объекта…]

[Анализ завершен]

[Объект: сердце великого гранитного голема]

[Нарост: оболочка голема. Стадия: зарождение]

[Текущая нагрузка: 21.9%]

[Целостность ядра: 17%]

Целостность всё та же, семнадцать, и на том спасибо, а вот нагрузка меня озадачила. Вчера мы и с молотом на линии едва дотягивали до двадцати, а его с тех пор отключили. Новых едоков тоже не прибавилось, а цифра откуда-то процентов на пять выше прежнего. Гадать на кофейной гуще не хотелось, так что следующую единичку я отдал почти сразу.

[Анализ объекта…]

[Анализ завершен]

[Текущая нагрузка: 21.4%]

Полпроцента уже растаяли, а через минуту третий анализ отщипнул еще столько же.

[Анализ объекта…]

[Анализ завершен]

[Текущая нагрузка: 20.9%]

Сперва я ничего не понял, а потом так звонко хлопнул себя по лбу, что ближний пчеловоин клацнул жвалами. Ну конечно, без питания склад жил на накопителях, которые я туда когда-то натыкал с запасом, вот они и выдохлись, а теперь заряжаются по новой. Логично, поначалу пошла волна, а скоро они наберутся под завязку, и на этом всё, жрать останутся одни восстановители, а много они тоже не скушают.

Следом в голову пришла мысль похуже, и чем дальше я ее разматываю, тем мрачнее она выглядит. Целостность у нас семнадцать процентов, и трещины на шаре видно невооруженным глазом. Я, может, и не эксперт Основологии, но раз сердце цело лишь на эту долю, то и мощность оно по идее выдает ровно такую же. Допустим, мы сумеем нагрузить его наполовину, подключим фермы да наловим на болоте тысячу волосянов, а если не хватит, то и сами присосемся к проводкам.

Обрастание камнем остановится, запустится восстановление, а значит… и выработка Основы пойдет вверх! Система меня об этом предупреждала, еще когда колодец едва достроили, мол, стоит ремонту начаться, и пропускная способность источника возрастет, а я тогда пробежал эту строчку глазами и благополучно забыл.

А наберет сердце тридцать четыре процента, то есть вдвое против нынешнего, и выдавать станет соответственно, а доля нагрузки, если ничего нового не придумать, снова просядет, и все наши старания пойдут насмарку. А там по новой, корка на шаре и мы с пчелами в мыле…

— Эххх… — вырвалось у меня.

Остановить эту гонку выйдет, только когда сердце доремонтируется полностью, а мы налепим вокруг целую кучу основопожирающих производств. Вот казалось бы, живи да радуйся, редчайший монстр сам принес нам генератор, старался, а мы теперь даже потратить его Основу толком не можем.

Рядом со мной в кладке вспыхнула руна, и крохотная трещинка в бетоне затянулась, а к ней из сердца тут же потекла новая порция Основы. Я стоял и смотрел в колодец, где копошатся пчелы, а ближний шмель, перехватив мой взгляд, развернулся ко мне задом, нахватался, видно, у принцессы.

— Вот могли бы и сами больше Основы брать, — возмутился я. — Королева-то ваша как-то справляется, куда-то ее девает. Вот и куда? Берите сколько захотите, половина ваша! Нет? Ну вот и не надо тут осуждения, я и так…

Договорить я не успел и прищурился, ведь та же руна сработала снова, а рядом с залатанной трещинкой тут же наметилась новая, и у меня в голове наконец сложилось. Изломы жеж, да и не только они!

Пень у Дагны после того удара дед с лопатой латал так, что встал от него весь в поту, да и сама железка, пока ее били, глотала Основу без счета. А этого добра у нас сейчас с избытком.

Нет, молот Дагне придется вернуть, тут даже спорить нечего, без него вся кузня встанет. А плит с изломом для моих задумок понадобятся десятки, и занимать чужое хозяйство на пару дней ради одной штуки мне никто не позволит. Значит, нужна своя машина, причем такая, чтобы обходилась и без Дагниного пня, и без самой Дагны, провожающей каждый удар таким лицом, будто лупят по ней.

Вывалившийся из колодца шмель с полными лапами крошки с разгону врезался мне в колено, и чтобы не путаться у работяг под ногами, пришлось мне посторониться к стенке и размышлять дальше оттуда.

А раз излому нужны ровные удары в одно и то же место, да еще сотни и тысячи раз подряд, то это уже не кузнечное дело, а чисто строительное. Дома так забивали каждую сваю, ставили над ней вышку с направляющими, по которым ходил тяжелый чугунный груз. Его вздергивали наверх и бросали, пока она по самую макушку не уйдет в землю. Называлось это копром, и грохот от него стоял на весь район, а соседи нас за это обожали примерно так же, как здешние Больда за рулады по ночам.

Тянуть груз наверх мне есть чем, колес на реке теперь хватает, а подъем на кулачках Дагнин молот давно отработал. В старину так поднимали целые ряды вертикальных бревен-пестов и дробили ими руду или зерно, а звалось это толчеей, я ее когда-то уже прикидывал под шамот. Вот такую штуку я и соберу, но перемалывать ей будет нечего, хватит самих ударов.

Задумка простая, вал идет от колеса, а на нем сидят кулачки из железного дерева. Рядом стоит лом в направляющих, которые пускают его строго вверх и вниз, а сбоку к нему приделана лопатка. Кулачок на обороте цепляет ее снизу и тащит за собой сантиметров на сорок. Потом он соскакивает, и железяка летит обратно. Пазы и выступы промажу медведоедовым жиром, ему трение нипочем.

На нижний конец лома будет надета плита с изломом, благо дыра посередине у нее была с самого начала, а помятые ударами края я подправлю. Сверху ее прижмет клин, иначе она слетит при первом же подъеме, а под ней на скобах повиснет заготовка, обычная стальная пластина того же размера. В ней тоже отверстие, только не насквозь, лом заходит в него неглубоко и не дает ей съехать вбок. До нижней грани он не достает, так что по основанию она бьет всей плоскостью, а не его торцом, иначе он сплющится за полдня.

Главная хитрость тут в том, что заготовка не лежит внизу, а ездит вместе с плитой. Излом на каждом ударе гонит Основу через кончик лома сквозь нижнюю пластину, они ведь скреплены между собой, и как бы ни трясло всё вокруг, точка никуда не денется. Гранит свое дело сделал, и теперь его место займет сама плита.

Бить вся эта конструкция будет по длинной бетонной балке, вдоль которой можно поставить в ряд хоть пять пестов, хоть шесть, и все от одного привода. Кулачки я посажу вразнобой, иначе колесо от дружных ударов начнет дергаться и, чего доброго, сломается.

Балка от такого обращения станет понемногу сыпаться, и в обычной жизни это беда, а у нас подарок. В бетон я щедро намешаю гранитной крошки с обрезками волос, а внутрь заложу руны восстановления, и каждую трещинку и любой скол они будут латать сразу же, а на это им нужна Основа, причем немало. И берут они ее из того же сердца в пчелиной башне, которому нагрузки сейчас не хватает до слез. Заготовки, пока в них зреет излом, тоже едят за двоих. Получается, одна машина и делает мне колотушки, и разгружает сердце.

А если все заготовки ковать по единому образцу, то каждую законченную можно тут же надевать на соседний лом. Сегодня у меня одна плита и работает один пест, завтра бойков станет два, а дальше больше, пока не упремся в железо, которого у нас, правда, кот наплакал.

Это всё, конечно, пока на словах, и куда денется Основа, которую не успеют съесть руны, я не знаю. Как и того, не вздумает ли земля под балкой вернуть лишнее, как это было с веревками. Сколько дней уйдет на одну плиту, если удар выйдет слабее молотового, тоже вопрос. Ну и морозы никто не отменял, встанет река, и колеса замрут. Но попробовать стоит, первый пест можно повесить прямо на вал молота, а выйдет из меня копровщик или нет, покажет первая же заготовка.

* * *

Карета еще катилась, когда Ансельм Хенгст распахнул дверцу и соскочил на брусчатку, а кучер застыл на козлах с вожжами в руках, соображая, трогать ему или они уже приехали.

Двор у Хенгстов огромный, у старых родов на их холмах такого простора не сыщешь, да только стоит он возле городских ворот, куда сходятся тракты со всего королевства. Телеги выстроены здесь рядами до самых конюшен, а конским потом и дегтем тут смердит так мощно, что знатных гостей мутит еще на подъезде.

Навстречу ему семенил приказчик, листая толстую конторскую книгу и шевеля губами.

— Сорок подвод ушли на южный тракт до полудня, господин, — зачастил он, не поднимая глаз от страниц. — Овес опять подорожал на медяк, а у двоих возниц оси треснули прямо за воротами.

— Оси за их счет, — не останавливаясь, бросил Ансельм. — А овес бери сегодня, завтра накинут еще два.

У въезда и правда стояла перекошенная телега, а возница ходил вокруг нее и вполголоса костерил то ухабы, то колесника, хотя платить теперь всё равно ему.

Приказчик сделал пометку в книге и отстал, а хозяин свернул к конюшням, где в эту пору наверняка пропадает младший.

С тех пор как Кнорры придержали баржи, всё, что прежде плыло, поехало, а возят по суше, считай, одни Хенгсты. Соль и сукно катятся на их телегах во все концы, и на каждой станции ждут свежие кони и счет, который почему-то всегда выходит чуть больше задуманного. Самый выгодный товар они давно скупают сами, так что хлеб для армии сперва становится собственностью рода и только потом попадает в солдатские котлы, успев по пути вырасти в цене.

Богаче Хенгстов в столице разве что казна, да и та после памятной ночи порядком похудела, вот только в Совете их деньги никого не впечатляют, и Ансельма это злит с каждым заседанием всё сильнее. Когда достойнейшие дома делили власть, про них не вспомнил никто, их даже не предупредили.

Всю ту ночь Ансельм просидел за запертыми воротами, слушая колокола и гадая, кого там режут, а чем всё кончилось, утром узнал от собственного конюха. Брать их в Совет поначалу не хотели вовсе, лошадники, мол, и извозчики, им бы овес считать, а не решать, кому править. Передумали там только через неделю, когда выяснилось, что войску нужно есть, а хлеб в столицу сам не приходит, его кому-то надо доставить.

Место за столом Ансельму в итоге выделили у самой двери, откуда тянет сквозняком из коридора, и слово ему дают последним, когда Остер уже встает. Если сложить, во что роду обошлись перевозки для армии и овес для чужих коней, стул этот получается дороже королевского трона, а ерзаешь на нем всё заседание, одна ножка короче.

Сегодня Совет еще и постановил, что обозы для войска отныне идут в долг, а расплатятся за них, едва всё наладится. Его мнения при этом спросить забыли, хотя сидел он тут же и даже пару раз многозначительно откашлялся.

Людей Остера Хенгсты тоже доставляли, причем на совесть, выделили им телеги с упряжками да возниц, которые знают объездные пути вокруг Северана, где тамошний Кральд посбивал гербы с ворот. А денег за эту услугу, между прочим, не взяли ни гроша, союзникам ведь счетов не выставляют. Остер в ответ и спасибо не передал, а зачем его отряд ехал на север, не обмолвился и подавно. Только возницы, вернувшись, рассказали, где ссадили своих седоков и куда те двинулись дальше пешком.

Из-за пустяка Остер никого в такую глушь посылать не станет, это Ансельм понимает и без подсказок, а раз отправил, значит, какая-то деревушка сидит у него костью в горле. Достать ее можно и самим, а кто справится, тот, глядишь, и пересядет от двери поближе к окну.

Конюшню Хенгсты отгрохали длиннее дворца, и пока хозяин шел вдоль денников, к нему тянулась то одна морда, то другая, выпрашивая подачку.

У ограды, как всегда, крутились девицы, которым тут, конечно, просто по пути, хотя проходят они с утра далеко не в первый раз. Он как-то прикинул, сколько товара не продали лавочники, пока их дочки бегают сюда вздыхать, и вышло, что слава его сына стоит соседям дороже, чем самому роду.

Конрада он нашел в дальнем деннике, где тот чистил своего жеребца, к которому конюхов и близко не подпускает, а отцу только кивнул, не выпуская из рук чесалку.

Старшие сыновья удались в него самого и с малых лет пересчитывают медяки, а младший уродился неведомо в кого, и монеты его занимают куда меньше боевой славы. Ростом он на голову выше всех в роду, а в плечах шире любого гвардейца. Даже стоя по щиколотку в навозе, он держит спину прямо, и девицы за оградой ловят каждое его движение.

В поединках Конрад не проигрывал уже несколько лет, хотя сражается обычно с простолюдинами и те просто боятся его ударить… А южный тракт когда-то вычистил от разбойников в одиночку… Ну, он был один с одним своим отрядом. В любом случае, заслуга эта его, и обозы Хенгстов с тех пор катаются там чуть ли не без охраны. Про него поют в кабаках, и врут в этих песнях, как ни странно, меньше обычного.

С армией он побывал и на севере, вернулся оттуда целым и невредимым, только рассказывать про тот поход не любит, отмалчивается или переводит разговор на лошадей, и отец списывает это на скромность, которая ему тоже к лицу.

Опершись о дверцу, Ансельм дождался, пока конь перестанет на него скалиться, и перешел к делу без предисловий.

— Мы в Совете на птичьих правах, так что надо показать себя. — проговорил он, — Слышал, Остер неровно дышит к одной деревушке, мы туда помогали доставить целый отряд. Собери бойцов посильнее и скачи туда. Спали эту деревню, покажи, что мы тоже за Совет можем пойти на многое.

Чесалка Конрада замерла на полпути, а жеребец, оставшись без ласки, обиженно фыркнул и ткнулся хозяину мордой в плечо.

— Гм… — младший Хенгст медленно опустил руку. — Ты же про Порог, отец. Тот, что за Севераном?

— Ну да, точно, он самый, — обрадовался Ансельм, у которого название вертелось на языке, да никак не давалось. — Всё, доставку я организую, проведут минуя Северан. Сколько людей возьмешь? Представляешь ведь, как выглядит деревня?

— Да представлять-то представляю… — протянул Конрад и умолк, уставившись куда-то поверх конской гривы.

Думал сын по-военному основательно, и отец почтительно ждал, стараясь не мешать. Соображает, небось, с какой стороны заходить да где выставить дозоры, тут уж ему виднее.

— Но мне понадобятся деньги, — Конрад наконец отложил чесалку на полку. — Я бы взял отряд наемников, чтобы не тратить верных людей.

— О! Умно! — сразу согласился Ансельм.

Сам он в военном деле не разбирается вовсе, его забота продать перевозку подороже, только здесь и без полководцев всё ясно. По ухабам своих коней не гоняют, на такой случай берут чужих внаем, и если что поломается, так хоть не жалко.

Наемники нынче, правда, в цене, в нижнем городе их расхватывают все кому не лень еще с той ночи, и он поморщился, прикинув расходы, а потом отмахнулся. Денег у Хенгстов хватает, а скупиться тут значит навсегда остаться на хромом стуле.

Отсыпать он решил с запасом, чтобы отряд вышел такой, о котором заговорят, и на ближайшем заседании можно будет как бы невзначай, отпивая из собственного кубка, обронить, что младший Хенгст повел на север больше мечей, чем кое-кто за всю жизнь посылал в одну деревню. Пусть послушают, может, и у Остера, который никогда и бровью не ведет, хоть что-нибудь шевельнется на лице.

Уходя, он оглянулся у ворот конюшни, а сын по-прежнему стоял у денника и молча смотрел на жеребца, будто гадал, далеко ли тот унесет. Готовится, значит, и правильно, дело серьезное, так что во двор Ансельм вышел довольный, впервые за весь этот день.

* * *

На последней отцовской станции Конрад с отрядом задержался на рассвете лишь затем, чтобы сменить коней и наскоро похлебать горячего, а хозяин еще долго торчал на крыльце без шапки и кланялся вслед, хотя всадники давно скрылись за поворотом.

Тяжелый окованный сундук он с самой столицы везет перед собой и даже на ночь с ним не расстается. Отец отвалил денег не считая, а такое добро в пути без присмотра не оставишь, особенно сейчас, когда на каждом перекрестке сидит кто-нибудь с грамотой и протянутой рукой.

Гвардейцев дали десяток из лучших в доме, а над ними поставили командира, который двадцать лет водит обозы Хенгстов по всему. На сундук тот ни разу и не посмотрел, зато на хозяйского сына косится всё чаще и понемногу мрачнеет.

Чужие взгляды Конрад давно не замечает, в столице на него глазеют с утра до вечера, а вот этот чувствует затылком. Командир у отца толковый, и Конрад его по-своему уважает, а потому ничего ему не стал объяснять. Такой и сам обо всем догадается, когда придет время, и чем позже это случится, тем лучше для всех.

Броня на Конраде начищена до зеркального блеска, и по кромкам наплечников бегут искры рун. В седле он сидит прямо, хотя едут они уже который день. Гвардейцам он велел не снимать доспехов и держать копья наготове, и те не спорили, молодым только того и надо, чтобы потом хвастаться в кабаках, как ходили в поход с самим Хенгстом.

— А правда, господин, что вы на южном тракте разбойника вместе с конем пополам разрубили? — не выдержал безусый парнишка, пристроившись к нему сбоку.

— Неправда.

— А как тогда было?

— Конь убежал, — снизошел до объяснения Конрад, и сзади кто-то сдавленно хрюкнул.

Дальше расспрашивать парень не решился, только пересказал ответ соседу, тот следующему, и к первому привалу по отряду ходили уже три разные истории о том, где теперь пасется та лошадь.

После полудня тракт перегородила застава, бревно поперек дороги да шалаш на обочине, а рядом грелись у костра человек шесть в разномастных куртках. Старший с грамотой за поясом шагнул было навстречу, набирая в грудь воздуха для положенной речи, но разглядел руны на броне и, подняв взгляд повыше, осекся.

— Хенгст… — выдохнул он и сорвал шапку. — Сам господин Хенгст!

Остальные поспешили обнажить головы следом за ним, а бревно уползло в сторону еще до того, как Конрад успел придержать коня, так что про плату никто и не заикнулся. Слава штука полезная, перед ней сами собой открываются любые заставы, хоть всех вопросов она, конечно, не снимает.

— Куда путь держите, господин? — крикнул старший им в спины.

— По делам, — буркнул Конрад, но его все равно никто не услышал.

— Теперь до вечера весь тракт будет знать, кто тут проехал, — проворчал командир, когда шалаш скрылся из виду.

— Пусть знают, — хмыкнул младший Хенгст. — Искать нас будут на большой дороге.

Сразу за ближайшим перелеском он свернул на узкую дорожку, и отряд потянулся следом.

Наутро они выбрались к людному селу у развилки, где у кабака на скупом солнце щурились крепкие ребята с мечами на поясах и одинаково скучными лицами.

— Господин, — оживился командир и указал на них подбородком, — тут наемники стоят, целая ватага. Я их знаю, за деньги пойдут хоть куда.

— Не те, — отрезал Конрад и проехал мимо.

Парни на крыльце проводили глазами сундук, а старый вояка хозяйского сына, и неизвестно еще, кто из них смотрел тяжелее.

К полудню командир держался вплотную и сверлил его взглядом так, что даже жеребец под Конрадом начал прижимать уши.

— Господин Хенгст, а нам точно туда? — все-таки решился он задать давно назревший вопрос.

— Точно.

— Это ваш отец так сказал? — он помолчал, разглядывая раскисшую колею. — Я понимал, что мы пойдем в обход, окольными путями, чтобы не столкнуться с основными силами северян. Но чтоб настолько…

Договаривать он не стал, а Конрад пропустил это мимо ушей и только пришпорил коня. Отцовские слова он помнит дословно, а вот как их исполнять, решать уже ему, и советоваться тут не с кем.

Ночевали в деревне, где из двух десятков изб жилыми оказались всего три, а в остальных гуляет ветер и хлопают незапертые двери. Хозяева, видно, снялись с места, бросив огороды, и на грядках торчит подгнившая репа.

Гвардейцы заняли избу поцелее, развели огонь, и двое молодых до полуночи спорили, кто первым напишет домой о походе, хотя грамоте из них обучен только один, а второй собирался диктовать ему же.

Младший Хенгст сидел у очага в обнимку с сундуком, а командир устроился напротив и смотрел на него поверх пламени так долго, что в конце концов не утерпел.

— Ложились бы вы, господин. Я покараулю.

— Я и так караулю, — отозвался Конрад и крепче сцепил руки на крышке.

Так и ехали от рассвета до темноты, сколько выдержат лошади, а те давно выбились из сил. Конрадов жеребец, который в столице брезговал даже лужами, теперь безропотно месит грязь, на капризы его уже не хватает, а кобыла командира спотыкается на каждой кочке и всякий раз с упреком оглядывается на хозяина.

Привалы делали только у ручьев, чтобы напоить коней, и сразу трогались в путь. Конраду есть куда торопиться, к тому же стоит задержаться, и у старого вояки тут же находятся новые вопросы.

Доспехи у гвардейцев между тем сверкают не хуже, чем в первый день, ребята перед сном трут их ветошью, хотя любоваться ими некому, кругом одни голые березы да вороны. Отец, небось, уже прикидывает, как распишет в Совете подвиги сына, и Конрад ему немного сочувствует.

Ближе к вечеру лес расступился, и у обочины на лысом пригорке показался полосатый столб. Краска на нем облупилась и выцвела почти до одной масти, а по ту сторону дорога ничем не отличается от этой, разве что колея там поглубже.

Конрад остановился возле столба, и всадники, ничего не понимая, сгрудились позади.

— Ну всё, — он развернулся в седле и оглядел своих. — Благодарю за службу, гвардейцы. Можете быть свободны.

С этими словами он обнял сундук покрепче и поехал дальше.

Отряд так и замер, кто с открытым ртом, кто с копьем на весу, и первым опомнился командир.

— Но господин! Это же граница королевства!

— Ну да, — пожал плечами Конрад, и руны на наплечниках коротко мигнули. — Был я в этом Пороге, ну его, пусть стоит там в лесу. А я туда больше не сунусь. Они гигантского лесного говноеда приручили, с которым вся армия справиться не могла! Вдвоем! — Конрада под броней передернуло от одного воспоминания, и он добавил уже тише, — Так что и вам не советую.

Гвардейцы постояли у столба, подумали и направились вслед за господином.