Глава 6

Утро пришло как-то незаметно. Вроде только что таскал кирпичи в темноте, надрывая жилы, а вот уже солнце ползет по стене дома, и птицы разорались так, будто весь лес решил отпраздновать рассвет хором.

Стуг лежал на спине и смотрел в потолок. Потолок, как и все остальное в доме, давно нуждался в ремонте. Доски рассохлись, между ними виднелась солома, и каждую зиму приходилось подкладывать новую, потому что старая осыпалась и попадала в кашу, а жена за такое могла и поварешкой приложить.

Тело гудело от усталости, мышцы ныли, а в голове стоял приятный туман, какой бывает после очень тяжелой работы, когда вымотался до последней капли, но почему-то не жалеешь. Обычно жалеешь, а сегодня нет. Странное ощущение, непривычное, но не скажешь, что плохое.

Хорошая все-таки была ночь… Не в смысле сна, спать-то как раз не довелось, но в каком-то другом смысле, для которого Стуг подходящего слова подобрать пока не мог. Когда вся деревня разом взялась за одно дело, и никто ни разу не вспомнил, кому кто и что должен, это что-то стоит.

Там Барсук, сосед через два дома, который полгода назад обвинил Стуга в том, что его козы обглодали забор, стоял рядом и подавал кирпичи. Молча, быстро, без единого косого взгляда, а про забор забыл или решил, что лазарет важнее забора, не суть. Важно, что стоял и подавал.

А Стуг и рад был постоять в цепочке, принимать кирпич из одних рук и передавать в другие. Тяжелые они, заразы, особенно когда их много, но когда рядом десяток мужиков делают то же самое, как-то и не замечаешь.

Впрочем, жизнь у Стуга и до этой ночи складывалась неплохо. Не шикарно, нет, шикарно тут никто не живет, разве что староста, да и то потому, что староста. Но и не впроголодь, чего уж. Огород есть, козы есть, чеснок каждый год родит так, что хватает и себе, и на продажу. Связки вяленого чеснока уходили в город через перекупщика, и за них платили пусть немного, но стабильно. А земля тут благодатная, живая, рядом с лесом всегда так, и потому можно не бояться неурожая, всегда что-то да вырастет.

Но чеснок ладно, ведь главным подспорьем всегда был лес. Деревня ведь с самого основания кормилась его дарами, и Стуг не был исключением. Травы, ягоды, грибы, корни всякие, которые в городе стоят приличных денег, потому что городские сами в лес ходить не приучены, а лечиться хотят. За хорошую корзину сушеных грибов давали столько серебра, что хватало на месяц, а если повезет набрести на редкость вроде рыжецвета или черного корня, так и на два. Не все в деревне выглядело ухоженным, заборы покосились, крыши подлатаны через раз, но у тех, кто не ленился ходить в лес, в кошельке всегда водилась монета, и жили они по меркам королевства вполне достойно.

Только вот с каждым годом ходить становилось все труднее. Не потому что лес обеднел или тропы заросли, а потому что спина. Спина решила, что после сорока пяти лет исправной службы ей полагается отпуск. Бессрочный, без сохранения содержания и без возможности обжалования.

Стуг поморщился от воспоминания, которое всплыло само собой, хотя он и не звал.

Было дело, нашел поляну с грибами, да не простыми, а каменными. Растут такие только на старых пнях и встречаются раз в несколько сезонов, а стоят столько, что за корзину можно целую козу купить, и не самую паршивую. Корзина наполнилась быстро, а грибы не кончались, росли один на другом, шляпка к шляпке, словно кто-то нарочно посадил.

Корзина полная, а грибы все равно остались. И ведь не бросишь, зная, что каждый гриб это медная монета, а то и серебряная. Снял рубаху, завязал рукава, набил до отказа. Грибы все равно не кончились. Снял штаны, завязал штанины, набил и их. Стоял на поляне в одних подштанниках и смотрел на заросли, которые и не думали заканчиваться.

Ну а дальше и подштанники пришлось задействовать, потому что каменный гриб есть каменный гриб, и совесть не позволяет уйти от такого богатства одетым. Жена бы не поняла, да и сам бы себе не простил.

Допер все до дома, каждый шаг отдавался в пояснице, как удар молотком по наковальне. Но допер, сложил в сенях, пересчитал и даже порадовался, прикинув выручку, а на следующее утро не смог встать с кровати. Ноги вроде шевелятся, руки тоже, а поясница решила, что хватит, нагулялся. Жена ходила вокруг, охала, прикладывала какие-то примочки, поила отваром, но толку от этого было чуть больше, чем от разговоров с забором.

Несколько недель Стуг передвигался, согнувшись так, что мог разглядывать собственные сапоги в мельчайших деталях, не наклоняя головы. Ноги переставлялись маленькими шажками, каждый поворот корпуса отзывался болью, и весь этот период жизни он запомнил в основном по виду земли под ногами, потому что смотреть вверх не получалось.

Потом боли утихли, но не до конца. Так и остались, притаились где-то между ребрами и задницей, и напоминали о себе каждое утро, каждый подъем с кровати и каждый раз, когда приходилось наклониться. Ну а что, возраст берет свое. Полностью уже ничего не проходит, это Стуг усвоил давно, организм не молодеет, и ждать от него подвигов глупо.

Но теперь жизнь поменялась вообще основательно, зверье обнаглело, лес стал опасен настолько, что жена при одном упоминании о походе за грибами начинала багроветь и хвататься за скалку.

Да и староста запретил выходить за частокол без нужды, а стражники следили за этим со всей серьезностью. Так что собирательство пришлось отложить до лучших времен, а вместо него появилась стройка.

Каждый день на укрепления, на частокол, на ров, на башни. Тяжести таскай, бревна ворочай, землю копай.

Зато эту ночь Стуг запомнит надолго, и вспоминать будет с улыбкой. Когда пацан, Сурик, примчался среди ночи и начал стучать в двери, Стуг сперва решил, что зверье прорвалось. Схватил топор, выскочил во двор и уже приготовился продавать свою жизнь подороже, лишь бы жена успела схватить детей и убежать, но пацан орал совсем другое. Лазарет надо достроить, прямо сейчас, до рассвета, иначе все пропало.

Ну надо так надо, сунул топор обратно за дверь, накинул куртку и пошел. По дороге встретил Барсука, тот тоже шел, мрачный и заспанный, и ни один из них не произнес ни слова о старых обидах.

На стройке было уже людно. Факелы, крики, мастер этот огромный, Хорг, орет так, что уши закладывает, а мужики носятся как угорелые и кирпичи, бревна, черепица летают из рук в руки. И все вместе, все разом, и тот, кто обычно на рыночной площади торгуется до хрипоты, стоит рядом с тем, кому неделю назад нос расквасил, и оба подают раствор одному каменщику, и никто ни на кого не косится.

А еще внутри лазарета было странно, бревно гудело и светилось, от него летела белесая пыль, оседала на руках и лице, щекотала ноздри. Мужики поначалу шарахались, но потом привыкли, а некоторые даже говорили, что после этой пыли усталость отступает и руки работают бодрее. Может и правда, а может просто ночь такая выдалась, когда не до усталости.

Стуг тоже заметил, что ближе к рассвету ему стало легче. Но списал это на общее возбуждение. Когда вокруг десятки людей вкалывают не за страх и не за совесть, а просто потому что надо, тут и мертвый встанет. Ну, или хотя бы перевернется на другой бок.

Черепицу в последний час тащили отовсюду. С вышек содрали, от гончаров притащили, и даже, кажется, кто-то притащил пару штук со своего сарая, не пожалел. Бьерн, кровельщик, сидел наверху и орал еще громче Хорга, требуя черепицу так, будто от этого зависела его личная жизнь. А может и зависела, кто ж знает, что у кровельщиков в голове творится.

И потом, когда последний черепок лег на место и щуплый мальчишка-строитель, от которого почему-то все зависит, стоял посреди толпы и молчал с остекленевшими глазами, а потом выдавил «получилось», Стуг почувствовал, как что-то сжалось в горле. Не от грусти, нет, от чего-то совсем противоположного.

От понимания, что вся деревня только что совершила невозможное. Каждый внес свой кусок, частичку своей души в общее дело, и теперь любой заболевший или раненый сможет прийти в лазарет и получить помощь. Староста сам так обещал, а словам старосты можно верить, он их зря не разбрасывает.

Стуг потянулся, завел ладони за затылок и тут же замер. Он только что потянулся и закинул руки за голову, и ничего не болит.

— Ну? — в дверях показалась жена с кружкой в руке. — Умаялся, герой-строитель?

— Угу, — Стуг все еще прислушивался к собственной спине и не мог поверить, что она молчит.

— Молодец, — жена улыбнулась и протянула кружку. — Я тебе кваса принесла, холодненького. На, выпей.

Она тоже всю ночь не спала. Отнесла детей в дом, где собирали малышню, а там уже было не протолкнуться, вся деревня своих чад притащила. Ну и осталась помогать, все-таки тесто у нее стояло с вечера, так что напекла хлеба в печи, накрутила пирожков с капустой и луком, кормила строителей, носила воду и квас. Никто даже не заикнулся об оплате, все просто делали что могли и не считали.

— Спасибо, — взял кружку и сделал глоток. Квас и правда холодный, с погреба, кисловатый и резкий, от него по телу разбежался приятный озноб.

— Ой, — жена прищурилась и наклонила голову. — А ты чего такой прямой?

— Какой?

— Да вот такой. — она попыталась указать сразу на всего мужа, — Ты когда последний раз так стоял?

Стуг посмотрел вниз, на ноги, и обнаружил, что видит их с незнакомого ракурса. Потому что стоит ровно, а не согнувшись.

— А ведь верно… — он провел рукой по пояснице, ожидая знакомого нытья при надавливании, но ничего не произошло. Наклонился вперед, коснулся пальцами пола и выпрямился обратно, и ни одна мышца не дернулась от боли.

— Не болит, — сам не поверил тому, что произнес вслух. — Первый раз за… уже и не помню.

Жена поставила вторую кружку на лавку и некоторое время смотрела на мужа, пытаясь понять что вообще произошло. Стуг видел, как у нее в голове крутятся шестеренки, потому что жена у него соображала быстро, быстрее него самого, и скрывать это давно перестала.

— Это что же получается, — медленно проговорила она. — Работает ваш лазарет, а? Или просто тебя на стройку надо было отдать и все бы давно прошло?

— Не знаю, — Стуг пожал плечами и еще раз наклонился, просто так, потому что мог. — Но если лазарет, то хорошо ведь?

— Хорошо, — согласилась жена и забрала у него пустую кружку. — Только если завтра опять спину скрутит, я же тебя на стройку каждую ночь буду отправлять, так и знай.

Стуг хмыкнул, но промолчал. Потому что шутки шутками, а спина и правда не болит. И пыль та белесая, которая всю ночь оседала на коже и лезла в ноздри, она ведь тоже не просто так. Мужики говорили, что от нее легче становится, и Стуг тогда подумал, что брешут. Но вот стоит, прямой как бревно, впервые за несколько лет, и кажется, что мужики не брехали.

Ладно, со всем разберемся потом, а сейчас главное поесть, потом поспать хоть пару часов, а потом снова на работу, потому что частокол сам себя не укрепит и башни не достроятся. Но идти на работу с прямой спиной куда веселее, чем скрюченным. Это Стуг знал совершенно точно, пусть и немного подзабыл, каково это.

* * *

Продрал глаза и уставился в потолок, пытаясь понять, какое сейчас вообще время года, какой день недели, час и почему так светло. Солнце заливало комнату через щели, рисуя на полу яркие полосы, и по этим полосам было ясно, что утро давно перешло в день, а я все еще валяюсь.

Рект развалился звездой посреди пола и храпел так самозабвенно, что казалось, стены вздрагивают на каждом выдохе. Уля нигде не видно, видимо, ушел еще раньше. Горшок в центре комнаты давно остыл, но солнце и без того припекает неплохо, так что холода нет и в помине.

Хорошо все-таки, что погода держится уже которую неделю подряд. В ливень, да еще с ветром, жить тут было бы куда тоскливее. Стены продувает, крыша не везде внушает доверия, а про обувь лучше вообще не вспоминать. Пока сухо и тепло, можно бегать почти босым и не отвлекаться на мелочи, но рано или поздно все же придется что-то с этим решать. Первые дожди напомнят, если сам не вспомню.

Потянулся, сел, покрутил шеей. Тело гудит, но не болит, а это уже неплохо после вчерашней ночи. Нашел в углу пару недоеденных пирожков, перекусил на ходу, запил водой из кружки. Ну и всё, можно потихонечку начинать жить, все условия для этого вроде выполнены.

Сегодня день без лишних перенапряжений, все-таки ночка выдалась та еще. Но зарядку никто не отменял, каким-то правилам следовать надо обязательно, иначе весь распорядок посыплется, а вместе с ним и Разрушение, которое и так буксует.

Правда, любопытство все же пересилило. Утром ведь уже успели постоять у лазарета, заглянуть внутрь, и многие после этого разошлись по домам. Но не все, Ольд как одержимый пошел заниматься дверьми и еще чем-то, Бьерн с Хоргом стояли, осматривали пол, стены, о чем-то переговаривались вполголоса.

Дружно получилось, хорошо, честно не ожидал, что настолько слаженно все пройдет. Ну и от Сурика не ожидал, что он сможет вот так, за считанные часы, поднять полдеревни на стройку. Кажется, даже кто-то из валунковских помогал, не считая Стурма с Руктом, и вроде плотник оттуда же подтянулся, но они, скорее всего, просто сами стянулись на шум.

Так что первым делом, как проснулся и поел, пошел к лазарету, а там оказалось на удивление многолюдно. Люди выстроились в очередь, кто-то сидит на земле, привалившись к стене, а изнутри доносятся крики Эдвина. Ну да, кто бы сомневался, он же у нас и лекарь, и знахарь, и главный специалист по метанию навоза, по всем этим параметрам совершенно незаменимый.

Добротная дверь уже стоит, подогнанная на совесть. Крыльцо тоже есть, видно, что временное, но сделано крепко. На окнах деревянные ставни, одна приоткрыта, и внутри виднеется натянутый бычий пузырь, чтобы хоть как-то дневной свет пропускать. Надо будет потом озаботиться стеклом, но эти мысли лучше пока гнать подальше. Я Дагне горн обещал, не даю ей самой строить, а тут уже о стекле размечтался, для которого целую производственную линию поднимать надо.

— А чего он орет? — кивнул в сторону лазарета и уточнил у какого-то бедолаги с перемотанной рукой.

— Да я сам не знаю, — тот пожал здоровым плечом. — Мне велели в лазарет идти, а тут этот… Не пускает никого, возится с какой-то женщиной, говорит, остальные подождут.

— Ага, понял, — посмотрел на остальных. Действительно, у всех тут травмы легкие, да и сильно больными они не выглядят. Подождут, помереть в ближайшие минуты не должны, наверное.

Заглянул внутрь, а там уже и лавочки стоят по стенам, и лежанки какие-никакие есть. Всего лежачих войдет человек шесть, хотя потом можно будет двухъярусные поставить и тогда, соответственно, вдвое больше. Правда ходить между ними будет неудобно, да и лежать не как на царских перинах, все максимально тесно.

На лавках можно разместить целую толпу сидячих, но тогда влезет меньше лежачих. Впрочем, сидячим тоже помощь нужна, и теперь остается только выработать порядок лечения. Сколько надо сидеть под пыльцой для достижения эффекта, как лучше ее получать, на какие части тела направлять и есть ли ограничение по количеству людей одновременно. Все это придет с опытом, а пока понятно одно: лежание под пыльцой помогает оздоровиться и набраться сил, вчера многие это почувствовали на себе.

— А ну дверь закрыл, придурок!

Эдвин рыкнул, даже не обернувшись. И действительно, в лицо ударил ворох искрящейся пыли и порывом сквозняка улетел куда-то наружу, так что я поспешил забежать внутрь и плотно закрыл за собой дверь.

Кстати, и вправду плотно, подогнана как надо. Правда, дверь деревянная, вряд ли камерной сушки, а значит может ее повести со временем. Но Ольд наверняка либо продумал это заранее, либо будет выправлять по мере необходимости. Вон, уже сейчас для герметичности косяк обложен полоской кожи, что позволяет закрывать дверь почти без зазоров.

Внутри царит полумрак, пол чуть теплый, но пока погода такая, что топить сильно и не надо. Сверху, из потолочной балки, тихо высыпается едва заметная пыльца и висит взвесью в воздухе, никуда не улетает.

Потолок заделан, все щели законопачены, чтобы сквозняки не гуляли, выход на второй этаж тоже загерметизирован. Тратить единичку на анализ бревна не стал, и так видно, что работает как надо. Если прислушаться, тихо гудит, а руны восстановления мерцают едва заметно.

Ну а на одной из коек, прямо по центру, под самым бревном, лежит мать Сурика. Пока без сознания, да и выглядит так себе, но я уже верю, что она поправится.

— Чего приперся? Мешать? Я уже Сурика твоего прогнал раз пять за утро, и тебя прогоню! — обернулся Эдвин. — Я что, зря тащил из дома всю эту дрянь?

Он покосился на одну из коек, а там и впрямь разложены какие-то пучки трав, ступки, пузырьки. Стоял, чего-то намешивал и явно был недоволен, что в лечебном помещении посторонние.

А я задумался, что пристройка все-таки нужна, и надо было еще больше дверных проемов оставлять. Как минимум для самого лекаря и прочих помощников, чтобы было где готовить снадобья и проводить осмотр.

Лазарет помогает с восстановлением, это да, но многим одной пыльцы будет недостаточно. Матери Сурика, например, или если кому руку разгрызут, сосуды все равно надо как-то затягивать, сшивать, перевязывать, а пыльца просто позволит организму продержаться чуть дольше. Чудеса в этом есть, но полагаться только на них не выходит.

— Ну ладно, не буду мешать. Сурика хоть порадовать? Все в порядке будет?

— Теперь да, — процедил сквозь зубы Эдвин и продолжил заниматься своими делами. А когда я уже выходил, окликнул.

— Рей.

— М? — обернулся, а Эдвин смотрит мне прямо в глаза.

Ну вот, сейчас скажет что-нибудь серьезное. Давно пора, я ведь правда старался, и лазарет этот действительно получился. Новое чудо деревни, не иначе, потом сюда из города народ потянется, а то и сам лорд приедет на санаторное лечение, вот уверен.

— Может, ты и не настолько убогий, как я думал раньше, — кивнул Эдвин и снова позабыл о моем существовании.

Ну спасибочки, чего уж. Воодушевил так, что аж зубы сводит. Впрочем, звучит как хорговское «сойдет», а это означает, что лучше сегодня я уже ничего не услышу.

Пойду Сурика обрадую, если проснулся. Ну и заодно зарядка, без этого никак.

Пролез через южный проем в частоколе, в очередной раз вспомнив, что ворота тут далеко не прихоть, а необходимость. Причем первостепенная. Но пока сюда тянут стену, пока туда-сюда, время еще какое-то пройдет в любом случае.

Сурик оказался на площадке, как обычно, и даже выглядел вполне бодрым. Ходит, мешки под глазами свисают чуть ли не до колен, а на лице улыбка.

— Эдвин уже сказал? — кивнул ему.

— Нет, послал куда подальше, но даже навозом не кинул, — улыбнулся еще шире Сурик. — Я вот поспал немного, маму уже унесли, лечит там.

— А мне он еще и словечко доброе бросил. — усмехнулся я, — Все в порядке будет, — похлопал его по плечу. — И это ты сделал, понимаешь ведь? Не раскис, а взял себя в руки и продолжил работу, чтобы помочь.

— Да ладно, чего я там сделал-то, — отмахнулся он. — Так, помогал немножко.

Ладно, прибедняться он еще будет. Махнул на него рукой и пошел делать зарядку. Размял суставы, затем побил обрубок железного дерева, которого пока хватает, но добыча остановилась.

И это надо исправлять, потому что запасы имеют свойство заканчиваться в самый неподходящий момент. Да и вообще, стоит взглянуть на карту, когда ее дорисуют, может там еще рощицы какие-нибудь отметят. Ресурсы нужны, а особые ресурсы нужны особенно.

Час пролетел незаметно, а Разрушение так и осталось на прежнем уровне. Надо что-то придумать, и побыстрее. На глаза попалась Дагна, вспомнил, что ей кузня нужна, но займусь этим после башен. Тем более, наковальни все равно нет, а по камню стучать неудобно.

Хотя, если подумать, камень-то можно притащить подходящий, потяжелее, и будет вполне рабочий вариант. А горн сложить с нашими возможностями и Основой дело нескольких дней. Только до ручья прогуляться, бурой глины насобирать. Ну и один кирпичик из големовой глины слепить тоже лишним не будет. Может, стоило и в лазарете использовать големову глину, но там время работало категорически против нас, не до экспериментов было.

Зарядку сделал, посмотрел, как обжигаются кирпичи, и в целом остался доволен. Ну и к башням пора, их тоже никто не отменял. А пока строю, может придет идея, как с Разрушением быть. Может, пойти голема поискать, может, лиственницу плотоядную на карте найду. А карту эту как раз по пути изучу, вдруг и правда чего интересного там нарисовали.

Полез обратно через проем и по пути решил сделать небольшой крюк, заглянуть к Больду на участок, а то не видел его вчера. Детского смеха не слышно, Дагна, скорее всего, сдала своих в общий присмотр, чтобы не обременять здоровяка. А сам он лежал на улице, завернувшись в медвежью шкуру.

Зашел, посмотрел, как там поживает крыльцо, убедился, что пока не сломано. Подошел к Больду, а тот грустным немигающим взглядом смотрит на остывшее кострище и не менее грустно вздыхает.

— Ты чего, Больд? Приболел что ли? Или чего грустишь? — подсел к нему.

— Да вот, вчера все помогали, а мне не дали! — он перевернулся на другой бок и продолжил обиженно сопеть. — Сурик ко мне даже не заходил! Обидно, знаешь ли. А ведь я мог помочь как-нибудь!

Представил, как Больд берет живое бревно и оно ломается пополам, и аж вздрогнул от такой картины.

— Ну бывает, но мы же справились. — Мои слова ему явно не помогли, продолжил сопеть. А я подумал, что есть для него дело куда более подходящее. — А вообще, ты на собрании был ведь, помнишь, о чем говорили? Ну, что лес надо повалить на тысячу метров вокруг.

Слышу, сопение прекратилось, но ко мне не повернулся, продолжил прятаться под шкурой.

— Так чего мы ждем? Давай сегодня лес и повалим, а завтра мужикам будет из чего частокол ставить!

— Прямо сейчас⁈ — подскочил уже радостный Больд.

— Ну а смысл ждать? — развел я руками, ведь действительно, сейчас самое время, — Как раз после ночной стройки за частоколом людей почти нет. Предупредим старосту, чтобы всех в деревню загнали, ты возьмешь топор и пойдешь рубить. Лучшей помощи и не придумать, честно!

Говорил это совершенно искренне, потому что так, как он, с этим делом не справится никто, даже сам староста. Наслышан о силе Больда, так что сомнений нет.

— Да я не на тысячу, я на две все переломаю! — рыкнул он и побежал в дом, а оттуда выскочил со своим топором, которым впору горы рубить, но никак не деревья. — Ну? Чего сидишь, пойдем!

— И правда, чего это я! — тоже подскочил и побежал за Больдом. Хотя Больд вроде шел, а мне пришлось бежать, чтобы не отстать. — Погоди ты, не туда!

— Ворота ведь там…

— Сначала к старосте, договориться надо ведь, — свернул к центру деревни.

И там остановился, потому что сбоку от дома старосты уже висел деревянный щит, а рядом с ним трудилась Герда. Наносила линии, что-то отмечала, вырисовывала каждый штрих. И надо заметить, талант к рисованию у нее явно есть, карта получается очень даже детализированной.

Правда, пока не заполненная, больше рельеф местности обозначен. Вон наша извилистая река уходит с востока на запад, а дальше изгибается и течет на юг. Этого, кстати, не знал. Мост вижу, саму деревню, даже мой участок отмечен отдельно и подписан. В лесу пока в основном отмечены холмы, железная рощица и еще несколько ручьев, но там работа еще не закончена.

— Не торопись, Рей, сегодня к вечеру дополню карту, — улыбнулась Герда. — Охотники придут, будут подсказывать интересные места, я уже с ними договорилась.

— Отлично! — не смог сдержать радости, — Только пусть еще какие-нибудь краткие описания растений или чего-то необычного добавят, чтобы люди знали, чего там может ждать. Ну и я чтоб знал, что из этого можно в дело пустить…

— Да я поняла, что ты это больше для себя предложил, — усмехнулась Герда, — но начинание полезное, потому и вызвалась помогать. Но ты же не ко мне пришел, верно? Староста сейчас, если что, как раз у башен. Обсуждает с командиром отряда что-то.

— О, спасибо! — махнул Больду, мол, идем.

А Больд все это время любовался картой. Ну тут и правда хорошо получилось, красиво, еще и в цвете.

Староста действительно оказался у башен. Рядом еще несколько работяг, которые успели прийти в себя после ночи, Бьерн что-то строгает вместе со своим подмастерьем и плотником из Валунков, что-то прилаживают на втором этаже второй башни, так что не стал лезть к ним.

— … лучше мои охотники, твои пусть в деревне остаются, — закончил староста. — Они этот лес лучше знают.

— Не спорю, лучше так, — кивнул командир. Не помню, как его зовут, один из троих гвардейцев, которых Кральд оставил. — Тогда пойду распоряжусь. И пару человек на охрану работяг тоже отправлю.

— Да, а то много их стало. Надо как-то проинструктировать, чтобы не разбредались далеко…

— Кхм… — подошел, дождался, когда договорят, и вежливо покашлял. — Мы тут с Больдом решили сегодня валкой леса заняться…

— Занимайтесь, — пожал плечами староста. — Самое время, сегодня в лесу никого нет, разведка только дальняя. — Он перевел взгляд на Больда. — А ты смотри, чтобы не было как в прошлый раз, — пригрозил ему пальцем, от чего Больд потупил взгляд. — А ты, — это уже мне, — следи, чтобы не направлялся к деревне. Лучше подальше отойдите. А сам сразу в деревню дуй и лучше в башню спрячься. Понял? Серьезно говорю, Больда остановить трудно.

— Да наслышан уже, — махнул рукой. — Ну что, пойдем?

— Погодите, — остановил староста. — На всякий случай, лучше перестраховаться…

Подозвал к себе двоих стражников, передал приказ, чтобы все работы за частоколом приостановились. Ну и пригнал еще человек десять, чтобы просто стояли и смотрели.

— А эти зачем? — не понял я.

— Увидишь, — отмахнулся староста. — Идите уже, все ждут.

Отошли метров на триста от деревни, уже между деревьев, хотя они тут заметно поредели после недавней вырубки. Обернулся, староста отрицательно помотал головой. Понял, принял, пятьсот.

— Ну что, Больд? — похлопал здоровяка по плечу. — Выложись на полную. Не знаю, чего они так перестраховываются, но уверен, у тебя получится отлично. Только деревню не задень.

— Ты тоже иди лучше, как староста велел, — пробасил Больд и обернулся. А мне сразу стало не по себе. Уж очень подозрительно довольно он улыбается…

* * *

Трое истинных хозяев леса двигались сквозь подлесок так, будто деревья сами раздвигали для них ветви. Ни один сучок не хрустнул под ногами, ни одна ветка не скользнула по бледно-зеленоватой коже. Длинные пальцы едва касались стволов на ходу, и каждое прикосновение отзывалось в древесине тихим шуршанием, таким слабым, что ни одно человеческое ухо не различило бы его среди остальных звуков леса.

Старший шел первым, впрочем, как и всегда, ведь его чутью могут позавидовать даже сородичи. Высокий, даже по меркам его народа, тощий и с кожей, покрытой мелким рисунком прожилок, похожим на переплетение корней. Безглазое лицо было обращено вперед, хотя направление для него значило не то же, что для существ, которым нужен свет. Мир вокруг ощущался целиком, от кончиков корней глубоко в земле до макушек крон, и все это складывалось в единую подробную картину.

Позади него шли двое младших, чуть пониже ростом, с копьями за спинами. А за ними, бесшумно ступая по мху, двигались звери. Матерый волк с рваным ухом держался ближе к старшему, трое поменьше шли след в след за младшими. Еще дальше, почти неразличимая в зарослях, скользила крупная рысь с необычно длинными клыками. Звери не нуждались в командах, потому что между ними и хозяевами давно стерлась граница, где заканчивается приказ и начинается общая воля.

Старший послал короткий импульс, и лес принял его, пронес по корням и передал дальше, от дерева к дереву, пока сигнал не растворился где-то далеко на востоке, чтобы передать информацию другим отрядам.

Люди и понятия не имеют, что лес разговаривает. Они ходят между деревьев, рубят их, жгут, и даже не подозревают, что каждый удар топора разносится по корневой сети на многие тысячи шагов. Что каждый их костер не только воняет, но и выпускает мерзкую человеческую Основу на далекие расстояния.

Второй разведчик выпустил осторожный запрос. Короткий, направленный, с оттенком беспокойства.

Старший уловил и ответил, не замедляя шага. Да, след ведет сюда. Третий день, а сигналов нет. Младший ушел на разведку, должен был осмотреть окрестности и вернуться к закату, но прошло уже несколько закатов и от него ни единого отклика, будто его вырвали из мира одним рывком. Обычно Разведчики успевают отправить хотя бы предсмертый сигнал, на это нужно несколько секунд, или же позвать на помощь зверей со всей округи, но этого почему-то не произошло. Вариантов этому несколько, или младший был убит слишком быстро, или же грязный фон человеческой Основы его заглушил.

Присутствие людей он почувствовал давно, задолго до того, как появились первые признаки. Разит от них всегда одинаково, неправильной, будто прокисшей Основой, страхом, суетой и слабостью. Когда ветер дует от их поселения, воздух тяжелеет, и даже деревья на подступах выглядят угнетенными, будто стесняются соседства.

Людская вонь расползается на тысячи шагов вокруг, и по ней можно определить не только направление, но и примерное количество, и даже настроение. Сейчас от поселения тянуло беспокойством и обреченностью, и это правильно, значит они понимают, что бежать больше некуда.

А вскоре, подтверждая предположения Старшего, начали попадаться тропы. Утоптанные, разъезженные, с колеями от их нелепых деревянных повозок. Люди ходят только проторенными путями и свято верят, что так безопаснее.

В какой-то степени так и есть, на открытом месте зверь не нападет без причины, да и корни за ноги не хватают. Но так поступают только те, кто не умеет быть частью леса. У людей судьба такая, влачить убогое существование, бояться каждого шороха и ждать, когда истинные хозяева наконец придут и наведут порядок. А дальше им останется только рассчитывать на снисхождение, потому что никаких прав на эту землю у них никогда не было.

Старший качнул головой, и от этого движения по его коже пробежала мелкая рябь. Остальные двое уловили отголосок его настроения и ответили короткими импульсами. Оценили шутку, значит.

Вообще у людей такое называется смехом. Громкое, бессмысленное сотрясение воздуха, от которого распугивается вся живность в округе. Жилы не смеются, у них для этого есть кое-что получше, особая вибрация Основы, которую каждый из троих считал мгновенно и ответил собственным оттенком.

Второй добавил нотку презрения, третий окрасил свой отклик чем-то вроде предвкушения. И действительно, какое может быть снисхождение к низшим? Снисхождение возможно только к равным, ну или хотя бы к тем, кто хотя бы приблизительно сопоставим. А люди не дотягивают даже до уровня зверей, которых Жилы ведут за собой. Звери-то хотя бы принадлежат лесу.

Волк с рваным ухом поднял голову и замер. Ноздри раздулись, уши прижались, хвост опустился. Старший мгновенно считал его ощущения, волк чуял что-то, и это что-то его тревожило.

Старший поспешил к тому месту, опустился на корточки и коснулся земли обеими ладонями. Пальцы скользнули между корней, погрузились в мягкий слой прелой листвы, и по ним побежало то, что ни один человеческий язык не способен описать. Не запах, не звук, не картинка, а скорее все это одновременно, спрессованное в единый поток и пропущенное через корни. Деревья хранили обрывочную и размытую, но память вполне достаточную для того, кто умеет читать.

Резкая рваная боль, грубая вспышка чужой Основы, и следом пустота, в которую провалилось все, что еще мгновение назад было живым.

Старший медленно убрал руки и распрямился. Земля рассказала достаточно, младший погиб здесь, и погиб не от зверя. Зверь не смог бы его убить, любой зверь подчиняется Жилам — это древний и нерушимый закон. Даже глубинные монстры, которых трудно подчинить, оставляют после себя характерный след, но здесь такого следа не было.

Его убили люди, а рядом их поселение, набитое перепуганными существами, которые прячутся за деревянными кольями и думают, что колья их защитят.

Старший выпрямился в полный рост и послал четкий направленный сигнал. Сородичи приняли его мгновенно, без задержки, ведь все знают, что за убийство Жила поселение приговаривается к уничтожению.

Впрочем, даже без убийства они не заслуживают пощады. Люди стоят на пути Великого Переселения, и это даже не преграда, а корм для зверей, которые могут изголодаться в дороге. Глубины леса уже не те, что прежде. С севера ползет холодная и безжизненная Пустота, и оставаться там больше нельзя. А люди на пути — это просто мясо, не более того.

Оба разведчика ответили полным согласием. Второй уже перехватил копье поудобнее и готовился направить своих зверей в сторону людского скопища. Третий тоже подобрался, волк рядом с ним тихо оскалился, и рысь в зарослях беззвучно переступила лапами, готовая рвануть по первому сигналу.

Но в этот момент со стороны людей донеслось нечто, от чего все трое замерли.

Ра-а-а-а-а!

Рев прокатился по лесу и ударил в деревья так, что с ближайшей березы посыпались листья. Огонек Основы яркий, и движется прочь от деревни, куда-то в лес…

Жилы прильнули к земле и замерли, волки легли рядом, прижав уши, рысь отступила глубже в заросли. Что-то в этом реве было неправильное, люди не издают таких звуков. Люди вообще не способны на такую мощь, у них для этого слишком мало Основы и слишком много страха.

Раздался тяжелый грохот, от которого земля отозвалась дрожью под ладонями. Следом протяжный треск, будто вековое дерево раскололось от корня до макушки. Потом еще один грохот, снова рев, и звуки эти постепенно приближались. Кто-то ломал лес так, как не сумел бы ни один зверь, которого старший встречал за всю свою долгую жизнь.

Огонек тем временем все приближался. Мощный, совершенно неуправляемый, как костер, в который плеснули масла. Ни одного признака контроля, никакой структуры, просто сплошная сила, которая прет напролом и сносит все на своем пути.

Старший выбросил короткий импульс остальным. «Первая жертва. Младший, эту добычу я отдаю тебе. Накорми своих зверей.»

Третий ответил благодарным откликом, перехватил копье, свистнул волку, и оба скользнули вперед, растворяясь в подлеске.

Старший и второй остались на месте. Наблюдать за тем, как младший собрат заберет свою первую добычу среди людей, было и наставлением, и развлечением одновременно. Огонек Жила мерцал среди деревьев ровно и красиво, правильным ритмом, и постепенно сближался с человеческим огнем. А тот продолжал ломиться сквозь лес с грацией обезумевшего лося.

«Три удара сердца», — передал старший. — «Столько ему понадобится.»

«Два,» — ответил второй, и оба замерли.

Огоньки сходились, младший двигался по дуге, заходя сбоку, где дичь не ждет, копье наготове, волк забегает с другой стороны. Всё как учили, всё правильно. Человек продолжал реветь и крушить деревья, не подозревая, что смерть уже в десяти шагах от него.

Они почти соприкоснулись, и в этот миг мир взорвался!

Вспышка ударила по сознанию так, что старшего швырнуло на спину. Ударная волна Основы прокатилась по лесу на сотни шагов, ломая ветки и вздымая прелую листву. Грохот накрыл следом, и несколько мгновений старший не мог ни ощутить, ни понять ничего. Мощнейший выброс Основы ослепил его, забил все каналы восприятия, и мир вокруг превратился в сплошной бессмысленный гул, как будто все деревья закричали одновременно.

Рядом глухо ударился о землю второй, тоже сбитый волной, а его волк заскулил и отполз за корень.

Прошло несколько десятков ударов сердца, прежде чем Основа начала рассеиваться и старший снова смог ощущать землю, деревья и то, что происходит вокруг. Корни под ладонями медленно возвращали ясность, и картина постепенно проступала из хаоса.

Вот только в этой картине не хватало двух огоньков… Младшего больше не было, просто пусто, как будто его никогда и не существовало. И человек тоже куда-то пропал, там, где только что бушевал яростный пожар Основы, теперь зияла гулкая дымящаяся тишина.

«Не ощущаю!» — Тревожный сигнал второго хлестнул по сознанию. Его тоже отбросило волной, и точно так же ослепило, он усиленно вертел головой, пытаясь нащупать хоть что-то в медленно рассеивающемся тумане.

Но на этот раз помогли уши, которыми Жилы почти не пользуются, потому что восприятие Основы заменяет им все органы чувств. Позади раздался шорох…

Оба Жила медленно обернулись.

Прямо за их спинами стоял и улыбался бородатый лысый здоровяк со сверкающими красным глазами. Огромный, шире любого человека, которого старший когда-либо встречал, и в его ладони лежал топор размером с небольшое дерево. А с топора капало.

— Гхы!