Глава 63

Последние несколько дней резиденция напоминала муравейник, в который ткнули палкой. Присутствие Императора, чей взгляд буравил стены, и моей матери, чье присутствие эти стены игнорировало как досадную помеху, создавало невыносимое напряжение. Но худшее было в другом. Худшим было молчаливое, неумолимое притяжение между мной и Каэленом.

Оно витало в воздухе, ощутимое, как запах грозы перед дождем. Каждый случайный взгляд, каждое мимолетное прикосновение, когда мы передавали друг другу документы или координировали перемещения Аэлины между двумя «опекунами», било током. Наша магия, единожды сплетенная, теперь вела себя как единый организм. Стоило ему войти в комнату, как моя кожа покрывалась мурашками, а воздух вокруг начинал слабо вибрировать.

В тот вечер мы остались одни в его кабинете. Отголоски дневных споров между Кассианом и Иридой все еще висели в воздухе. Каэлен стоял у окна, спиной ко мне, его плечи были напряжены.

— Довольно, Эветта.

Его голос был тихим, но в нем звучала сталь, готовая сломаться. Я перестала перебирать бумаги на столе.

— Довольно чего?

— Игр. Умолчаний. — Он резко повернулся. Его глаза горели холодным огнем. В них читалась ярость, обида и… боль. — Я не слепой. Я чувствую это. Каждый раз, когда я рядом с ней… и с тобой.

Он сделал шаг ко мне. Пространство между нами сжалось, зарядившись той самой энергией, что едва не разрушила его кабинет.

— Она моя дочь, — это не был вопрос. Это был приговор. — Скажи это.

Я держала его взгляд, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Лгать было бесполезно. Наша магия была самой честной частью этого хаоса. Она кричала правду громче любых слов.

— Да, — выдохнула я. Голос звучал хрипло. — Аэлина — твоя дочь.

Что-то в его лице дрогнуло. Гнев сменился чем-то более сложным, более уязвимым.

— Пять лет, — прошептал он. — Ты скрывала это от меня пять лет.

— А что я должна была сделать? — в моем голосе зазвучала привычная защитная колкость. — Написать официальное прошение в имперскую канцелярию? «Уважаемый принц Каэлен, имею честь уведомить вас о успешном завершении миссии по продолжению моего рода»?

— Ты должна была сказать мне! — он резко сжал кулаки, и по комнате пробежала волна магии, заставив дрожать свечи в подсвечниках. — Я имел право знать!

— Какое право? — я встала, подходя ближе. Нас разделяло всего пару шагов. — Право записать ее в очередной имперский реестр? Право превратить ее в пешку в твоих политических играх? Мой род, Каэлен, всегда жил так. Мы сильны, мы независимы. И у нас рождаются только девочки. Ты был… — я запнулась, подбирая слово.

— Что? — его голос прозвучал прямо над моим ухом. Он приблизился так, что я чувствовала исходящее от него тепло. — Удобрением? Средством для достижения цели?

— Мимолетной страстью! — выпалила я, и это прозвучало грубее, чем я хотела. — Яркой вспышкой, после которой каждая из нас ушла в свою сторону. Так было всегда. Это ничего не значит.

— Ничего не значит? — он схватил меня за запястье. Его прикосновение обожгло, но не болью. Это был шок пробудившейся связи. — Ты чувствуешь это так же, как и я. Наша магия… она кричит друг к другу. Ты лжешь себе, Эветта.

Его взгляд приковал меня к месту. В нем бушевала буря — гнев, боль, невысказанные вопросы и то самое влечение, что мы тщетно пытались похоронить пять лет назад. Оно вернулось, умноженное на силу нашей общей крови, на нашу дочь, что спала этажом выше.

— Это ничего не изменит, — прошептала я, но в моем голосе уже не было прежней уверенности.

— Все уже изменилось.

И он поцеловал меня.

Это не было нежностью. Это было сражение. Столкновение двух воль, двух яростей, двух одиноких сердец, слишком долго носивших свои доспехи. Его губы были требовательными, почти жестокими, а мои отвечали им с той же яростью. Это был поцелуй-обвинение, поцелуй-наказание, поцелуй-признание.

Я вцепилась пальцами в его мундир, чувствуя, как магия вырывается из-под контроля. Воздух заискрился, бумаги взлетели со стола, закружившись в безумном вихре. Мы были эпицентром бури, которую сами же и создали.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, дыхание сбилось, а губы горели. Он прижал лоб к моему, и его глаза были темными безднами, полными той же растерянности, что и мои.

— Ничего не значит? — повторил он хрипло.

Я не нашлась что ответить. Потому что это значило всё. И это было страшнее любой битвы, любой инквизиции, любой империи. Это была правда, от которой нельзя было убежать.