Глава 12. Разговор

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, казался Ивелли наглым осквернителем утреннего покоя. Он резал глаза, напоминая о том, что ночь, эта темная и милосердная ширма, скрывшая неловкость и нагое напряжение, закончилась. Воздух в номере все еще был густым и спертым, пропитанным ароматом старого ковра, дешевого освежителя и чего-то неуловимого, острого — остатками их ссоры, смешавшейся с парфюмом ее стыда.

Она сбросила одеяло, и холодный воздух коснулся ее кожи, заставив вздрогнуть. Ее собственная одежда, пахнущая дорогим кондиционером и Нью-Йорком, лежала в чемодане в машине. А здесь, на ней, была его футболка и… его куртка. Та самая, в которую она закуталась, спасаясь от унижения. Ивелли медленно, почти ритуально, натянула ее вновь. Грубая ткань, прошедшая через множество дорог и, вероятно, не одну богемную вечеринку, обняла ее. Она утонула в этом объеме, почувствовав себя нелепо маленькой и уязвимой. Куртка хранила его тепло и стойкий, знакомый до боли шлейф — табак, масляные краски и что-то неуловимо мужское, что было чисто его, Адама. Этот запах ударил в голову, вызвав калейдоскоп воспоминаний: его смех в их первой общей студии, запах скипидара на его руках, когда он обнимал ее после долгого дня работы.

Она вышла наружу, и мир встретил ее ослепительной, почти издевательской ясностью. Небо было высоким и жидким, цвета размытой акварельной голубизны. Воздух, холодный и чистый, обжигал легкие после удушающей атмосферы номера. Гравий на парковке хрустел под ее балетками, и каждый звук казался невыносимо громким в утренней тишине.

Ивелли направилась к «Бэтмобилю», этому неуклюжему, ржавому спасителю и главному источнику ее нынешних бедствий. Ее цель была проста — сумка, цивилизация, возвращение к самой себе в стерильной, выверенной одежде.

И вот тогда она увидела его.

Он стоял у старого пикапа, втиснутого между их «Бронко» и ржавым мусорным баком. Спиной к ней, сгорбившись, будто укрываясь от невидимого ветра. Силуэт его, обычно такой развязный и уверенный, сейчас казался сжатой пружиной, готовой сорваться с последней нитки. Правой рукой он поднес ко рту сигарету, и от затяжки тлеющий кончик вспыхнул ярко-алым, злым огоньком. Дым вырывался из его легких не ровной струйкой, а срывался клубками, яростными и беспорядочными, растворяясь в хрустальном утреннем воздухе. Он курил так, словно пытался отравиться, а не получить удовольствие.

Ивелли замерла, как завороженная. Ее собственное дыхание застряло где-то в горле. Этот образ — его напряженная спина, этот яростный, почти отчаянный ритуал курения — был куда более красноречивым, чем любая из его язвительных шуток. Это была не просто дурная привычка. Это была исповедь, написанная дымом на фоне безмятежного утра.

Она заставила себя сделать шаг, потом другой. Хруст гравия под ее подошвой прозвучал как выстрел. Адам обернулся резко, почти как пойманный на месте преступления. Его глаза, обычно подернутые дымкой насмешки, сейчас были прозрачными и голыми. В них читалась усталость, раздражение и что-то еще, что-то глубоко запрятанное, от чего у Ивелли похолодело внутри. Его взгляд скользнул по ней, с головы до ног, задержавшись на его же куртке, на ней, закутанной в его вещь. В его взгляде мелькнула тень чего-то первобытного, какого-то странного удовлетворения, смешанного с той же мукой, что была и у нее.

Несколько секунд они молча измеряли друг друга взглядами. Тишина между ними была густой, звенящей, наполненной невысказанными словами и призраками вчерашней ночи.

— Что на тебя нашло? — наконец прошептала она. Ее собственный голос показался ей чужим, хриплым от напряжения.

Он фыркнул, резко выдохнув остатки дыма в сторону, будто отгоняя назойливую муху.

— Что, Ив? Внезапно прониклась заботой о моем психическом здоровье? Не стоит. Оно уже давно списано в утиль.

— Я просто не понимаю, — не сдавалась она, чувствуя, как внутри закипает знакомая ярость, смешанная с жгучим любопытством. — Мы были вместе, Адам. Долго. Я изучала тебя, как сложнейший чертеж. Я знала каждую твою черточку, каждый изъян. Или мне так казалось. — Она сделала паузу, подбирая слова. — После всего… после того ада, что мы устроили друг другу, прошло много времени. Мы должны были стать чужими. Стать другими. Так с чего вдруг эта… эта низкопробная мелодрама? Пялиться, как затравленный подросток, а потом бежать с поля боя, громко хлопнув дверью?

Он швырнул окурок на землю и с такой силой раздавил его каблуком, что гравий хрустнул.

— Мелодрама? — он повернулся к ней лицом, и его губы искривились в кривую, безрадостную ухмылку. — Дорогая, это был акт самосохранения высшего порядка. Ты всего за минуту успела обозвать меня всем зоопарком и продемонстрировала поразительные навыки метания подушек. Я просто обеспечил себе зону эвакуации, чтобы не стать жертвой дальнейшего развития твоего боевого искусства. Это называется тактическим маневром.

— Не ври мне, — ее голос дрогнул от бессилия. Она ненавидела, когда он так прятался за словами. — Я не слепая и не глупая. Ты смотрел на меня не так. И не только сегодня утром. В машине, на стоянке… Твой взгляд был другим.

Адам засмеялся, но звук вышел резким, рваным, похожим на лай.

— О, Господи. Значит, теперь я виноват еще и в качестве своего взгляда? У тебя что, есть регламент? «Правила визуального контакта с Ивелли Сноу, раздел первый: допустимые углы и продолжительность»? Мне нужно было смотреть искоса? Или, может, вообще отвернуться и разговаривать с тобой через плечо?

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я! — она сделала шаг вперед, и их разделяло теперь всего пару футов. Она сжала кулаки в карманах его куртки, чувствуя, как дрожь бежит по ее рукам. — Ты смотрел на меня так, как будто… как будто ты все еще…

Она запнулась. Слова «хочешь меня» повисли в воздухе невысказанными, жаркими и опасными. Произнести их вслух — значит признать эту возможность. Значит обнажить себя, сделать уязвимой.

— Как будто что? — он склонил голову набок, и его глаза сузились. В них вспыхнул тот самый опасный, хищный огонек, который она начала узнавать. Он бросал ей вызов, заманивал на тонкий лед, и она чувствовала, как проваливается.

Она отступила, сломленная, опустив взгляд.

— Забудь. Это бессмысленно.

— Абсолютно, — он выпрямился во весь рост, и маска циничного, уставшего от всего водителя снова плотно легла на его лицо. — Это стопроцентно бессмысленно. Мы здесь. Мы в этой адской поездке до самого Майами. Давай не будем превращать ее в бесконечный психоаналитический сеанс на тему «Кто как на кого посмотрел и что это значит в контексте их травмирующего прошлого».

Он резко прошел мимо нее, плечо его слегка задело ее плечо, и от этого мимолетного касания по ее коже пробежали мурашки. Он открыл дверь «Бэтмобиля», вытащил ее дорогой чемодан и, не глядя, протянул ей.

— Вот, — сказал он коротко. — Иди, переодевайся. А потом завтракать. Я голоден, а есть под аккомпанемент твоих философских изысканий на тему моего похотливого взгляда как-то не очень способствует аппетиту.

Он развернулся и пошел через дорогу к убогой закусочной, не оглянувшись ни разу. Ивелли стояла, сжимая в пальцах холодную ручку чемодана, и смотрела, как его фигура удаляется. Он не раскрыл своих карт. Он не признался, не извинился, не набросился с новой яростью. Он просто отступил за невидимую стену, оставив ее по ту сторону одну — с комом горьких, непонятных чувств в горле, с дрожью в коленях.