Глава 11. Боль

Воздух на парковке был холодным и густым, словно вата. Адам сделал очередную затяжку, чувствуя, как едкий дым обжигает легкие, но не приносит никакого успокоения. Пальцы, сжимавшие сигарету, предательски подрагивали. Он с силой выдохнул, пытаясь вытолкнуть из себя образ, врезавшийся в память: ее кожа в утреннем солнце, шелк, нежная впадина у основания позвоночника… и ее лицо, искаженное яростью и отвращением. «Похотливое животное! Свинья!»

Он зажмурился. И тогда память, коварная и неумолимая, потащила его на дно.

Сначала всплыло хорошее. Яркое, как вспышка.

Он стоит за мольбертом в их первой общей студии, залитой закатным светом. Помещение завалено его картинами, пахнет скипидаром и свежей краской. Дверь открывается, и на пороге появляется Ивелли. Не та, что сейчас, в пиджаке и с ледяным взглядом, а та, что тогда — с растрепанными от ветра волосами, с сияющими глазами. В руках у нее бумажный пакет.

— Смотри, что я нашла! — Сказала она вытаскивает старую, потрепанную книгу о Модильяни. — Твой бог, — смеется она. — Я помню, ты говорил, что ее нигде нет.

Он подходит, обнимает ее сзади, прижимается губами к ее шее, пахнущей дождем и духами. Она расслабляется в его объятиях, ее голова запрокидывается ему на плечо.

— Знаешь, что я думаю? — шепчет она, глядя на его незаконченную картину.

— Что я гений?

— Что ты пахнешь скипидаром и счастьем. И это лучший запах на свете.

Она поворачивается и целует его. И в этот момент он верит, что может свернуть горы. Что его искусство что-то значит. Потому что оно значит что-то для нее.

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Это воспоминание было таким реальным, что он почти почувствовал тепло ее кожи.

И тогда, как по закону маятника, его отбросило в другую сторону. В черное.

Тот самый вечер. Уже другая квартира, больше, статуснее. Его первая серьезная выставка в местной галерее провалилась. Ни одной продажи. Только снисходительные кивания и пустые комплименты. Он пришел домой опустошенным, с бутылкой виски. Ивелли ждала его. Не в объятиях. Она стояла у окна, строгая и прекрасная в своем дорогом халате. Ее поза была ему знакомой — поза обвинителя.

— Ну что, Адам? — ее голос был тихим и острым, как лезвие. — Доволен? Наигрался в великого художника?

Он попытался засмеяться, отмахнуться.

— Все только начинается, Ив. Это же первая…

— Начинается? — она резко обернулась. Ее глаза были сухими и холодными. — Начинается что? Нищета? Ты думаешь, я не вижу, как ты бьешься головой о стену? Твои картины никому не нужны! Они — милые безделушки для богатых бездельников, которым нужно закрыть пустую стену!

Каждое слово было ударом. Он почувствовал, как сжимается его уверенность, а после и вовсе рассыпается в прах.

— А что ты предлагаешь? — хрипло спросил он.

— Взрослеть! — выкрикнула она. — Прекратить это детсадовское рисование и найти настоящую работу! Твой друг звал тебя в дизайн-студию, помнишь? Стабильный доход, карьера. А ты… ты предпочел вот это.

Она презрительным жестом обвела комнату, его мольберт, папки с эскизами. В ее глазах он увидел не разочарование, а самое страшное — стыд. Стыд за него.

— И что, — его собственный голос стал злым, — я должен стать как все эти унылые офисные клерки, которых ты так презираешь? Продавать душу за чек в конце месяца?

— Лучше продать душу, чем умереть под забором, как последний бомж! — парировала она. — Потому что именно так все и закончится. Ты умрешь нищим, Адам. Один. И такой парень, — она окинула его уничтожающим взглядом с ног до головы, — такой «талант» мне не нужен. Я — успешный архитектор. У меня есть будущее. А у тебя есть только твое бесполезное, жалкое тщеславие! Я даю тебе последний шанс.

Он помнил, как онемел. Как будто она вырвала из него самый главный нерв. Он не кричал. Он просто посмотрел на нее, на женщину, которая еще недавно целовала его и шептала о том, что он гений, и увидел чужого человека. Холодного, расчетливого и безжалостного.

Сигарета выскользнула из пальцев и упала на гравий, рассыпая искры. Адам не заметил. Он стоял, сжав кулаки, глотая холодный воздух, пытаясь загнать обратно эту черную, липкую массу воспоминаний. Она была права. В тот момент она говорила то, в чем он и сам в глубине души сомневался. И это было больнее всего.

И вот теперь, спустя два года, эта же женщина снова ворвалась в его жизнь. И смотрела на него с тем же самым отвращением. Ничего не изменилось. Он все тот же «бездарный неудачник», а она — «успешный архитектор». Дорога и вынужденная близость ничего не стерли. Они лишь на время прикрыли рану грязным бинтом.

Он услышал шаги. Мелкие, быстрые. Он знал, чьи это шаги, еще до того, как обернулся.

Его отбросило из прошлого в настоящее, оставив во рту горький привкус пепла — и от сигареты, и от воспоминаний. Внутри все было выжжено дотла. И когда он повернулся к Ивелли, на его лице не было ни улыбки, ни сарказма. Только усталая пустота и тень той старой, незаживающей боли, которую она когда-то ему нанесла.