Глава 40. Прости

Его слова повисли в воздухе между ними — тихое, уязвимое предложение. «Не будем это заканчивать. Что бы это ни было».

Ивелли смотрела на него, и все стены, все укрепления, все тщательно выстроенные бастионы её гордости и самозащиты рухнули разом, сокрушённые этой простой, страшной правдой, что жила в его рисунках и звучала в его голосе. Она видела его — стоящего перед ней без всякой брони, с углём на пальцах и надеждой в глазах, и больше не могла держаться.

Это не было медленным, осознанным движением. Это был порыв, инстинктивный и яростный, как утопающий, который из последних сил хватается за соломинку и вдруг понимает, что это — прочный, надёжный якорь.

Она бросилась к нему. Резко, стремительно, сбивая его с ног силой своего отчаяния. Её руки обвили его шею с такой жаждой, что у него на мгновение перехватило дыхание. Она впилась в него всем телом, прижимаясь к его груди, к его плечу, к его шее, словно пытаясь вжаться в него, стать частью его, спрятаться в нём от всей боли, которую она сама же и причинила.

Адам отшатнулся от неожиданности, его руки инстинктивно взметнулись в стороны. Он замер, совершенно растерянный, не в силах осознать, что происходит. Он ожидал всего чего угодно — новых упрёков, ледяного молчания, сарказма, но не этого стремительного, безоговорочного штурма.

И тогда он почувствовал, как её тело сотрясают мощные, беззвучные спазмы. Она не рыдала громко. Она плакала так, как плачут от глубочайшего, копившегося годами горя — беззвучно, сдавленно, её слёзы текли по его шее горячими, солёными ручьями, впитываясь в ткань его футболки.

— Прости, — выдохнула она, и её голос был искажён рыданиями, едва различимым. — Прости, прости, прости…

Она повторяла это слово снова и снова, как заклинание, вцепляясь пальцами в его спину, не давая ему отстраниться ни на миллиметр.

— Я так виновата… Я была так слепа… так глупа…

Адам медленно, очень медленно, будто боясь спугнуть хрупкое видение, опустил свои руки и обнял её. Сначала неуверенно, потом крепче, чувствуя, как каждое её слово прожигает его насквозь.

— Я не знала… не думала, что это так… что ты… — она захлёбывалась слезами, её слова тонули в рыданиях. — Мне так не хватало тебя, Адам… Все эти два года… эта пустота… Я пыталась её заполнить работой, этим дурацким Марком, успехом… но ничего не помогало… Ничего!

Она говорила, и её слова были облегчением и признанием одновременно. Она выкладывала перед ним свою душу, такую же израненную и одинокую, как и его.

— Я ненавидела себя за то, что скучаю по тебе! — прошептала она ему в грудь. — Ненавидела! А сейчас… сейчас я просто не могу дышать без тебя. Это так больно и так… так правильно.

Адам закрыл глаза, прижимая её к себе. Её волосы пахли шампунем из отеля и чем-то неуловимо своим, знакомым до слёз. Он чувствовал её дрожь, её горячие слёзы на своей коже, и та ледяная глыба, что сковала его сердце два года назад, наконец дала трещину.

— Тихо, — прошептал он, его голос прозвучал глухо и срываясь. Он гладил её по спине, по волосам, беспомощно пытаясь успокоить эту бурю. — Тихо, солнце. Всё уже позади.

— Нет! — она отчаянно потрясла головой, прижимаясь к нему ещё сильнее. — Ничего не позади! Я сломала нас… я сломала тебя…

— Ты ничего не сломала, — он сказал твёрже. — Мы просто… заблудились. Но, кажется, начинаем находить дорогу.

Она всхлипнула и наконец подняла на него заплаканное, распухшее лицо. Её глаза были огромными, полными боли, раскаяния и чего-то ещё, чего он не видел в них очень давно — безусловной, детской надежды.

— Ты простишь меня? — прошептала она, и в этом вопросе был слышен страх всей её жизни.

Адам смотрел на неё — на эту сильную, надменную, невыносимую женщину, которая сейчас была разбита и беззащитна в его объятиях, словно ребёнок. И он понял, что никакого прощения не нужно. Потому что ненавидеть её было так же невозможно, как перестать дышать.

Он не ответил словами. Он просто наклонился и очень нежно, почти благоговейно, прикоснулся губами к её мокрым от слёз векам. Потом ко лбу. Это был не поцелуй страсти. Прощение, данное без слов.

Ивелли закрыла глаза. Она снова прижалась к нему, но теперь уже не в отчаянном захвате, а в поиске утешения, тепла, дома.

Они стояли так посреди номера, в луже света от настольной лампы, среди разбросанных рисунков, запечатлевших их боль и их исцеление. Двое бывших врагов, нашедших друг в друге не поле боя, а единственное убежище от бури, которую сами же и создали. И в этом объятии, в этих тихих слезах, начиналось что-то новое. Что-то хрупкое, но настоящее. Начиналось прощение.