Глава 41. Уют

Тишина, наступившая после бури её слёз, была не пустой, а наполненной. Она была тёплой, густой и сладкой, как свежий мёд. Адам всё ещё держал её, чувствуя, как судорожные вздрагивания в её теле постепенно стихают, сменяясь ровным, глубоким дыханием. Он не отпускал, боясь, что этот хрупкий миг рассыплется, как только он разомкнёт объятия.

«Она здесь, — пронеслось в его голове, ясно и ослепительно. — Она в моих руках. Дышит. И это всё, что имеет значение».

Он медленно, не прекращая её держать, повёл её к небольшому дивану у стены. Они опустились на него, и он снова притянул её к себе, устроив её спиной к своей груди, так чтобы её голова лежала у него на плече. Его руки обвили её талию, прижимая к себе. Он чувствовал каждый её позвонок, каждый вздох. Это было совершенство. Простота этого момента была прекрасней любой картины, которую он когда-либо создавал.

— Никуда не уходи, — тихо прошептал он ей в волосы, и это была уже не просьба, а констатация факта.

— Я никуда не собираюсь, — её голос прозвучал у него над ухом устало, но твёрдо. Она положила свою руку поверх его, сцепив их пальцы.

Они сидели так несколько минут, просто дыша в унисон, слушая, как за окном постукивает по стеклу ночной ветер. Напряжение последних дней, недель, лет — медленно растворялось, уступая место непривычному, почти забытому чувству — безопасности.

— Я скучала по этому, — тихо сказала Ивелли, нарушая тишину. Она не уточняла по чему «по этому». По его объятиям. По тишине между ними, которая не была враждебной. По чувству, что мир на своём месте.

— По чему? — всё же спросил он, желая услышать это вслух.

— По тому, как ты выглядишь, когда творишь, — она повернула голову, чтобы взглянуть на скетчбук, всё ещё лежащий на столе под тусклым светом лампы. — Ты весь уходишь в это. У тебя на лбу появляется вертикальная морщинка, а кончик языка… ты всё ещё высовываешь кончик языка, когда сосредоточен.

Адам рассмеялся, низко и грудного. Он и не подозревал, что она это помнит.

— А я скучал по тому, как ты смеёшься. По-настоящему. Не из вежливости, а так, чтобы глаза исчезали в щёлочки.

Она улыбнулась, прижимаясь затылком к его груди.

— Покажи мне ещё, — попросила она, кивая в сторону блокнота.

Он нехотя отпустил её, чтобы дотянуться до стола, и снова устроил её рядом, положив раскрытый скетчбук им на колени. Под мягким, тёплым светом лампы рисунки выглядели иначе — не как яростные всплески эмоций, а как страницы их обшей, пусть и трудной, истории.

Они листали страницы. Она комментировала их, и её комментарии были уже не колкими, а полными того самого удивления, что он видел в её глазах ранее.

— Боже, я действительно была похожа на разъярённую фурию у гаража, — покачала она головой, глядя на тот набросок.

— Самая прекрасная фурия из всех, что я видел, — парировал он, целуя её в висок.

Она ткнула пальцем в зарисовку с краденным яйцом.

— А здесь ты похож на самого довольного вора в законе.

— Я и был им! Это же наше общее преступление, партнёр.

Они смеялись, вспоминая абсурдные моменты их путешествия. Они говорили. Говорили о мелочах, о воспоминаниях, о том, что было после их расставания, но уже без боли, а с лёгкой, светлой грустью, как о чём-то далёком и чужом. Они навёрстывали два года молчания, и каждый обменённый смех, каждое признание было кирпичиком, из которого они заново строили мост между собой.

Адам слушал её голос, чувствовал тепло её тела и понимал, что это счастье — самое простое и самое сложное, что он когда-либо знал. Оно было в её дыхании на его шее, в доверчивой тяжести её тела в его объятиях, в тихом скрежете угля по бумаге, которое теперь было общим звуком их мира.

И вот, в разгар её тихого рассказа о том, как она пыталась заставить себя выбросить его старую толстовку, он почувствовал, как её речь замедляется, слова становятся более протяжными, а дыхание — более ровным и глубоким. Её голова стала тяжелее на его плече. Она засыпала. Прямо в его объятиях, с полуоткрытым скетчбуком на коленях, под тихий гул ночи за окном.

Он смотрел на неё — на её длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, на расслабленные, приоткрытые губы. В её лице не осталось и следа от напряжённости, высокомерия или боли. Только безмятежность и абсолютное доверие.

Ему не хотелось двигаться. Хотелось остаться так навсегда. Но он видел, как она измотана — эмоционально и физически.

Он наклонился и очень нежно, почти неуловимо, прикоснулся губами к её макушке. Её волосы пахли орехом и спокойствием.

— Ив, — тихо позвал он.

Она что-то пробормотала во сне, прижимаясь к нему.

— Пойдём, солнце, тебе нужно спать, — его голос был ласковым, но настойчивым. — В своей кровати. Тебе нужны силы.

Она медленно открыла глаза, в них плавала усталая дымка.

— Я не хочу уходить, — прошептала она, и в её голосе снова послышались нотки той детской незащищённости.

— Я знаю, — он с нежностью провёл рукой по её щеке. — И ты никуда не уходишь. Мы просто откладываем продолжение. Завтра… завтра мы всё решим. Всё обсудим. Обещаю.

Он помог ей подняться с дивана. Она стояла перед ним, сонная и умиротворённая, и он снова притянул её к себе в лёгкое, короткое объятие.

— Спокойной ночи, Ивелли, — сказал он, глядя ей в глаза. — Спи хорошо.

— Спокойной ночи, Адам, — она улыбнулась ему той самой, настоящей улыбкой, от которой щемило сердце. — И… спасибо. За рисунки. И за… всё.

Она повернулась и вышла из номера, оставив дверь приоткрытой. Адам стоял посреди комнаты, и тишина снова обволакивала его, но теперь она была наполнена не болью, а тихим, светлым предвкушением завтрашнего дня. Он посмотрел на свои руки, всё ещё чувствуя на них её тепло, и улыбнулся. Впервые за долгие-долгие два года будущее не пугало его, а манило, как чистый лист бумаги, готовый принять новые, счастливые штрихи.