Глава 5. Любила

Хрупкое перемирие продержалось ровно час. Шестьдесят минут невыносимой, звенящей тишины, нарушаемой лишь гулом мотора и меланхоличными переборами гитары из радио. Ивелли сидела, поджав ноги, и медленно, почти церемониально, отламывала по маленькому кусочку от той самой шоколадки. Каждый раз, когда сладость таяла во рту, она чувствовала не облегчение, а горькое послевкусие унижения. Она сидела в машине своего злейшего врага, съедала его шоколад и была полностью от него зависима. Ее кошелек, ее план, ее контроль — все осталось в том такси, унесшемся в бостонскую дымку.

Адам украдкой наблюдал за ней. Он видел, как ее плечи были напряжены, а взгляд, обычно такой острый и уверенный, теперь рассеянно блуждал за окном. Он видел тень подлинного расстройства на ее лице, и какая-то часть его, та самая, что когда-то заставляла его подбирать бездомных котят, шевельнулась. Но та, другая, более крупная и обиженная часть, требовала сатисфакции.

— Знаешь, — начал он, нарушая тишину голосом, в котором яд сарказма был тщательно смешан с фальшивым сочувствием. — Ирония ситуации просто восхитительна. Всего пару часов назад кто-то тут свысока заявлял, что я неудачник и пахну бедностью. А теперь… — он сделал паузу для драматического эффекта, — теперь пахнуть бедностью пришлось тебе, принцесса. Чувствуешь этот аромат? Это запах финансовой несостоятельности. Довольно терпкий, не находишь?

Ивелли замерла с очередным кусочком шоколада на полпути ко рту. Она медленно повернула голову, и ее глаза, еще секунду назад грустные, вспыхнули зеленым огнем чистейшей ярости. Она не произнесла ни слова. Просто с силой, какой только могла, шлепнула его по плечу своей костлявой ладонью. Это был не игривый шлепок, а удар, полный обиды и злости.

— Ай! — воскликнул Адам, больше от неожиданности, чем от боли. Он потер плечо, на его лице расцвела ухмылка. — Ого! Насилие! Как прогрессирует наш конфликт! Знаешь, я сейчас с облегчением подумал, как хорошо, что мы не поженились. Наш брак был бы полон домашнего насилия. Причем, — он многозначительно посмотрел на нее, — я, ясное дело, был бы жертвой. Ходил бы в синяках и рассказывал друзьям, что это я сам о дверь косякнулся. Неблагодарная дверь.

— Ты… ты невыносимый кретин! — выдохнула она, трясясь от гнева. — Я сейчас действительно могу применить к тебе насилие!

— Видишь, видишь! Агрессор выявляется все четче! — весело парировал он. — Кстати, раз уж мы заговорили о характерах… Ивелли… — он растянул ее имя, смакуя каждый слог. — Неужели твои родители, давая тебе это имя, обладали даром предвидения? «Ivelly». Звучит почти как «Evil». Злюка. Так и знали, что вырастет маленький демон в юбке Prada.

Это было последней каплей. Ту самую чашу терпения, что и так была переполнена, он не просто перелил через край, а разбил вдребезги. Все ее сдержанность, все попытки сохранить лицо испарились, сожженные чистейшим раскаленным гневом.

— АХ ТАК?! — закричала она, так что стекла, казалось, задрожали. — Ты хочешь поговорить о ценности и таланте? Отлично! Давай поговорим! Давай поговорим о тех «шедеврах», что ты малевал! Эти жалкие мазни, которые не стоят и гроша ломаного! Ты — бездарность, Адам! Бездарность, которая мнит себя непризнанным гением, а на деле способна лишь размазывать краску по тряпкам, которые не продашь и на пачку сигарет!

Она выпалила все это на одном дыхании, ее грудь высоко вздымалась, а глаза блестели от слепой ярости. Она целилась в самое больное, в его творчество, в его суть, и ей казалось, что попала точно в цель.

Адам резко нажал на тормоз, съехав на обочину с визгом шин. Он повернулся к ней, и его лицо больше не выражало насмешку. Оно было жестким, а в глазах стоял холодный, отстраненный гнев.

— Что ж, — произнес он тихо, и его тихий голос был страшнее любого крика. — Если я такая бездарность, как ты утверждаешь, то у тебя, выходит, был отвратительный, просто катастрофический вкус на мужчин. Потому что ты же, если я ничего не путаю, — он сделал паузу, впиваясь в нее взглядом, — ЛЮБИЛА эту бездарность. Да? Или твоя безупречная память подводит?

Воздух вырвался из ее легких, словно от удара. Она смотрела на него с широко раскрытыми глазами, ее рот приоткрылся от изумления и возмущения. Она пыталась что-то сказать, но могла только издать короткий, презрительный хмык.

— Любила? ТЕБЯ? — наконец вырвалось у нее, и голос ее дрожал. — Это самое нелепое, что я слышала за всю свою жизнь! Я никогда тебя не любила, Адам! Никогда!

Она произнесла это с такой ледяной, отрезающей окончательностью, что эти слова повисли в салоне, как приговор. Она сказала их, чтобы ранить, чтобы отомстить, чтобы отсечь все эти глупые намеки на их прошлое.

И сработало. Она увидела, как его лицо изменилось. Как исчезла маска сарказма и гнева, и на мгновение, всего на долю секунды, в его глазах мелькнула неподдельная, сырая боль. Он не ожидал этого. Он ждал ответного взрыва, новых оскорблений, но не этого тотального, бесповоротного отрицания всего, что было между ними.

Он резко отвернулся, уставившись на руль, и с силой сжал его пальцами. Его костяшки побелели.

— Отлично, — пробормотал он глухо. — Тогда у нас и проблем никаких нет. Просто два незнакомца, которых злая судьба заперла в одной машине.

Он снова тронулся с места, и на этот раз тишина, опустившаяся в салоне, была иной. Она была тяжелой, густой и горькой. Она была полной невысказанных обид и боли, которая была куда острее и реальнее, чем все их предыдущие перепалки.

Ивелли отвернулась к окну, чувствуя, как по ее щекам катятся предательские слезы. Она смахнула их с яростью. Она ненавидела его. Ненавидела за то, что он заставил ее сказать это. Ненавидела себя за то, что эти слова вообще вырвались. И больше всего на свете она ненавидела тот крошечный, предательский укол в сердце, который она почувствовала, увидев боль в его глазах.

Так они и ехали два часа. Два часа напряженной, давящей тишины. Два часа, в течение которых они оба пережевывали свои раны и обиды, уставившись в разные стороны. Пейзажи за окном сменялись, солнце начало клониться к горизонту, а в салоне «Бэтмобиля» царила эмоциональная мерзлота.

И вот, в этой самой звенящей тишине, прозвучал самый унизительный и неопровержимый звук. Длинное, громкое, жалобное урчание. Оно исходило из глубины живота Ивелли. Ее организм, не обремененный гордостью и сложными чувствами, напомнил, что с момента того злополучного завтрака прошло уже больше шести часов.

Она замерла, сжавшись, чувствуя, как по ее лицу разливается раскаленный румянец стыда. Она не проронила ни звука, не шевельнулась, надеясь, что он не заметил, не услышал, что это был просто скрип тормозов или рычание мотора.

Но Адам услышал. Он медленно, очень медленно повернул голову в ее сторону. На его лице не было ни ухмылки, ни сарказма. Оно было абсолютно невозмутимым.

Он посмотрел на нее, потом на ее живот, потом снова на нее.

— Кажется, — произнес он абсолютно нейтральным тоном, — твой внутренний зверь требует жертвоприношения. И, если я не ошибаюсь, у тебя по-прежнему нет средств для его умиротворения.

Ивелли закрыла глаза, чувствуя, как горит от унижения. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Или, на худой конец, через сиденье этого проклятого автомобиля.