Глава 4. Шоколадка

Первый час пути прошел в гробовом молчании, прерываемом лишь ревом мотора и свистом ветра в щели неплотно закрытых окон. Ивелли вцепилась в руль так, будто это был спасательный круг в бушующем море ее ярости. Ее взгляд был прикован к дороге с таким напряжением, что, казалось, она могла испепелить асфальт силой мысли.

Адам, устроившись поудобнее, демонстративно закрыл глаза, но его расслабленная поза была обманчива. Каждый мускул в его теле был напряжен, как струна. Он чувствовал на себе ее взгляд, даже не видя его — колючий, полный презрения. Он слышал, как она щелкает переключателем поворотников с такой силой, что тому можно было только посочувствовать.

Они выехали на скоростное шоссе I-95, и поток машин поглотил их старый Bronco. Молчание стало невыносимым, давящим, как физическая нагрузка.

Первым не выдержал Адам. Он с театральным вздохом открыл глаза, уставился в лобовое стекло и произнес с фальшивой ностальгией в голосе: «А помнишь, Ив, наше первое свидание? Ты тогда тоже так сосредоточенно молчала. Правда, всего минут пять, а не целый час. Потом ты прочла мне часовую лекцию о нерациональном использовании моего творческого потенциала. Ностальгия, черт возьми».

Ивелли сжала руль так, что кожа на ее ладонях побелела.

— Если ты хоть на секунду думаешь, что я собираюсь предаваться каким-то болезненным воспоминаниям с тобой, то у тебя в голове еще больше опилок, чем я предполагала. Молчи и не порти воздух.

— О, прости, ваше высочество, я и не знал, что у вас здесь монополия на порчу атмосферы, — парировал Адам. — Кстати, о воздухе… Не думаешь приоткрыть окно? Или ты боишься, что твоя идеальная укладка пострадает от ветра? Хотя, — он оглядел ее собранные в тугой пучок волосы, — кажется, ему уже ничто не угрожает. Он забетонирован, как твое чувство юмора.

— Мое чувство юмора в полном порядке, — сквозь зубы процедила Ивелли. — Оно просто отказывается иметь дело с примитивными шуточками на уровне пятого класса. И если тебе не нравится, как я веду машину, всегда можешь прогуляться пешком. Следующая заправка через двадцать миль. Не позорься, ты справишься.

— И оставить тебя наедине с «Бэтмобилем»? Ни за что. Это как оставить ребенка с работающей бензопилой. Кстати, о музыке… Этот звуковой вакуум меня убивает.

Не дожидаясь ответа, Адам наклонился и включил радио. Салон наполнился хриплыми, искаженными звуками гаражного рока. Ивелли вздрогнула, как от удара током.

— Выключи! — приказала она.

— Нет уж, — Адам только прибавил громкость. — По конвенции ООН о дорожных поездках, пассажир имеет право на музыкальное сопровождение. Иначе это приравнивается к пытке.

— Я сейчас приравняю к пытке твое пребывание в сознании! Выключи эту какофонию!

Вместо ответа Адам начал отбивать ритм по бардачку, напевая невпопад. Ивелли, не отрывая рук от руля, потянулась к панели и с силой выдернула штекер провода, который мужчина воткнул в прикуриватель. Музыка захлебнулась и умерла.

Наступила тишина, еще более звенящая, чем до этого.

— Вот черт, — тихо прошипел Адам, глядя на нее с новым, ледяным бешенством. — Ты всегда была невыносимой. Ты должна всë контролировать. Даже звуковые волны.

— А ты всегда был невыносимым инфантильным эгоистом, который думает, что его желания — закон для всех окружающих!

— О, да? А помнишь, как ты контролировала, какие носки мне надевать? Потому что «они не сочетались с моим имиджем»? Угадай, что, Ив? — он с силой ткнул себя пальцем в грудь. — Сейчас на мне носки с совами. И они чертовски великолепны. И не сочетаются ни с чем. И мне плевать!

— Поздравляю! Ты достиг дна и пробил его! Гордись!

Они мчались по шоссе, обмениваясь колкостями, словно пулями. Каждая фраза была отточенным клинком, каждая пауза — зарядкой нового оружия. Они ругались из-за всего: из-за скорости («Ты ползешь, как улитка в сахаре!» — «А ты везешь нас, как камикадзе на последнем задании!»), из-за температуры в салоне («Здесь адское пекло, включи кондиционер!» — «Он не работает, приспособляйся, как привык!»), из-за того, как Ивелли перестраивается («Сигнал поворота изобрели для того, чтобы им пользоваться, а не для красоты!» — «А я думала, ты здесь для того, чтобы критиковать, так что выполняй свою работу!»).

Наконец, спустя полтора часа этой словесной битвы, Ивелли резко свернула на парковку очередной заправочной станции, шины визжали от такой грубой остановки.

— Нужно заправиться, — отрезала она, заглушая двигатель. — И купить нормальную воду. А не ту химическую отраву, что ты, наверное, пьешь.

— Сначала заплати, — парировал Адам, выходя из машины и потягиваясь. — Бензин — это общие расходы. Или ты думаешь, что я буду финансировать твой побег от реальности?

Они проследовали на заправку, продолжая обмениваться взглядами, которые могли бы расплавить сталь. Девушка выбрала бутылку дорогой артезианской воды и полезла в свою сумку за кошельком. И тут ее лицо вытянулось. Она снова и снова ощупала карманы, внутренние отделения. Ничего.

— Что, забыла кошелек в своем пентхаусе, ваше высочество? — ехидно поинтересовался он, уже доставая свою потертую кредитку. — Или твой финансовый консультант не одобрил траты на рандеву с моим участием?

— Заткнись, — буркнула она, чувствуя, как жар стыда заливает ее щеки. — Я… Я, кажется, оставила его в такси. Когда ехала к гаражу.

Это была полная катастрофа. Все ее деньги, карты, документы… все в машине незнакомого таксиста.

Адам на секунду замер, глядя на ее побелевшее лицо. Он видел не просто злость, а настоящую панику в ее глазах. На мгновение ему захотелось сказать что-то резкое, колкое. Но что-то удержало его.

Он молча протянул свою карту кассира.

— Бак до полного, эта вода, — он указал на бутылку в руках Ивелли, — и… — его взгляд упал на полку со сладостями. — И эта шоколадка.

Он взял плитку молочного шоколада с фундуком — ту самую, что она всегда любила.

Он расплатился, забрал карту и, не глядя на нее, протянул ей воду и шоколадку.

— На. Чтобы сахар в крови поднять. А то еще упадешь в обморок от голода и стресса, а мне тебя тащить.

Ивелли медленно взяла из его рук воду и шоколад. Она смотрела то на него, то на плитку в своей руке. Это был тот самый сорт. Он помнил. Эта простая, глупая деталь вызвала в ней странную, смешанную бурю чувств — ярость, унижение и капельку чего-то теплого, невыносимо знакомого, что она тут же попыталась задавить.

— Я… я тебе должна, — с трудом выдавила она, отводя взгляд. — Верну, как только доберусь до своего банка.

— Не ори, — буркнул он, уже направляясь обратно к машине. — Просто в следующий раз, когда захочешь назвать меня финансово несостоятельным, вспомни, кто купил тебе обед.

— Это не обед! Это… экстренная помощь пострадавшему от твоего вождения!

Но в ее голосе уже не было прежней ярости. Только усталость и смущение.

Они снова уселись в машину. На этот раз Адам сел за руль без споров.

— Давай, — сказал он коротко. — Ты уже и так потратила достаточно моих нервных клеток. Отдохни.

Ивелли, к своему удивлению, не стала возражать. Она молча перешла на пассажирское сиденье, все еще сжимая в руках ту самую шоколадку. Она смотрела в окно на мелькающие пейзажи, а ее мысли путались и противоречили друг другу.

Он все такой же невыносимый, высокомерный и инфантильный. Но он заплатил за нее. И купил ту самую шоколадку.

Адам, ведя машину, украдкой посмотрел на нее. Она сидела, поджав губы, и смотрела в окно. Впервые за сегодня ее лицо не было искажено злобой. Оно было просто уставшим и… грустным. И в этом образе она почему-то казалась ему гораздо ближе к той девушке, которую он когда-то знал, чем во всей ее броне из сарказма и контроля.

— Слушай, насчет музыки… — негромко начал он, нарушая тишину. — Может, просто включим какую-нибудь радиостанцию? Без моего ужасного рока. Какую-нибудь нейтральную.

Ивелли медленно повернула голову и посмотрела на него. Потом ее пальцы потянулись к радио. Она покрутила ручку настройки, пока не нашла станцию, игравшую спокойный, меланхоличный инди-фолк. Она не была ни ее, ни его. Она была просто… нейтральной территорией.

Они ехали молча, под тихую, грустную музыку. Война не закончилась. Она просто взяла паузу. И в этой паузе, в этом хрупком перемирии, было что-то новое и необъяснимое. Что-то, что заставляло сердце биться чуть тревожнее, а взгляд украдкой задерживаться на профиле человека, которого, как им казалось, они ненавидят больше всего на свете.