Глава 52. Любила?

Огонь продолжал потрескивать, отбрасывая на их лица трепетные тени. Слова Ивелли о несправедливости повисли в воздухе, и казалось, наступило прощение. Но самая глубокая заноза сидела в Адаме гораздо дольше.

Он молчал так долго, что Ивелли уже подумала, что он уснул. Но он просто смотрел в огонь, его лицо стало сосредоточенным и строгим.

— Знаешь, что было самым больным? — его голос прозвучал тихо, но так, что его было слышно даже сквозь треск поленьев. — Не твои упреки в неудачах. Не разорванная картина. Даже не сам факт, что ты ушла.

Он наконец повернулся к ней, и в его глазах она увидела ту самую, сырую, незаживающую боль, которую нанесла тогда.

— Были твои слова. Что ты никогда меня не любила. — Он произнес это без злости, с каким-то опустошенным удивлением, как будто до сих пор не мог в это поверить. — Это перечеркивало всё. Каждый смех, каждую ночь, каждую кружку какао… ты одним махом объявила всё это фальшивкой. Игрушкой для глупой девочки, в которую она наигралась.

Ивелли замерла, чувствуя, как снова накатывает тот самый, леденящий стыд. Она помнила эти слова. Они вырвались в самой ярости, но от этого не становились менее жестокими.

— А потом… — он горько усмехнулся, — потом ты так быстро нашла себе этого… И для меня это стало лишь подтверждением. Что наша любовь для тебя и правда была просто ошибкой. Недоразумением. И я… я был просто этапом. Неудачным опытом, который нужно было пройти, прежде чем найти что-то настоящее. Настоящее — это как раз про ипотеки и планы, да?

Он посмотрел ей прямо в глаза, и его взгляд был безоружным, лишенным всякой защиты.

— Так скажи мне честно, Ивелли. Ты… любила ли ты меня когда-нибудь? Хотя бы чуть-чуть? Или это все было… просто удобно?

Сердце Ивелли сжалось так, что стало трудно дышать. Она видела, какую цену он заплатил за эту веру в свою ненужность. Все его отчуждение, его сарказм, его нежелание пускать кого-либо в свое сердце — все это росло из этой одной, отравленной фразы.

Она медленно выпрямилась в его объятиях, чтобы видеть лицо. Ее руки дрожали, но она взяла его ладонь в свои и крепко сжала.

— Я соврала, — выдохнула она, и ее голос был чист и ясен, без следа неправды. — Это была самая жестокая и самая большая ложь в моей жизни. Я сказала это, чтобы ранить тебя так же больно, как была ранена сама. Чтобы самой себе доказать, что я сильная, что я не сломлена. Но это была просто жестокость слабого человека.

Она не отводила взгляда, позволяя ему видеть всю правду в своих глазах.

— Я любила тебя, Адам. Безумно, глупо, до головокружения. Я любила тебя, когда ты рассказывал про своего кота. Любила, когда ты будил меня с какао. Любила каждую секунду в той студии. И когда я уходила… — ее голос дрогнул, — я уходила не потому, что разлюбила. Я уходила, потому что мне было до смерти страшно. Страшно, что твой мир — непредсказуемый, ветреный, полный красок и безумных идей — поглотит мой, который я так старательно выстраивала по линеечке. Я испугалась твоей свободы, потому что сама ее боялась. А Марк… Марк был просто попыткой построить тот самый, скучный, предсказуемый мир, в котором нечего бояться. И он развалился. Потому что он был картонный. А то, что было между нами… оно было живым. И оно… — она сглотнула ком в горле, — оно никогда не умирало. Оно просто очень, очень сильно болело.

Конечно, вот переработанная сцена с более страстной развязкой.

Последние слова еще висели в воздухе, когда с Адамом что-то произошло. Его сдержанность, его осторожность — все это рухнуло в одно мгновение. В глазах вспыхнул не просто свет, а целый пожар — облегчение, ярость, голод и та самая, давно забытая страсть.

Он не стал ничего говорить. Он просто резко, почти грубо, притянул ее к себе и захватил ее губы своими.

Это был не вчерашний яростный, болезненный поцелуй-битва. Это был поцелуй-утоление. Жаркий, влажный, безжалостный в своей требовательности. Поцелуй человека, который только что получил обратно украденный у него кислород. Ее пальцы впились в его волосы, притягивая его ближе, стирая и без того ничтожное расстояние между ними. Мир сузился до треска костра, запаха дыма и вкуса его губ — знакомого и нового одновременно.

Через минуту, или через час — она потеряла счет времени, — Адам с рычанием оторвался от ее губ. В следующее мгновение он подхватил ее на руки — легко, как перышко, — и, не разрывая объятий, шагнул к палатке. Он неловко расстегнул её, они почти упали внутрь, на мягкий коврик и разбросанные спальники, и его губы снова нашли ее в полумраке, освещенном лишь отблесками костра снаружи.

Было только пламя, наконец вырвавшееся на свободу, сжигающее прошлые обиды и страхи, и обещание долгой, долгой ночи, в которой им предстояло заново открыть друг друга.