Глава 51. Вина

Сумерки спустились быстро, натягивая на сосны фиолетово-синий полог. Воздух стремительно холодал, и дымок от соседских костров витал в воздухе, обещая тепло и уют.

— Без костра никак, — заключил Адам, сгребая в кучу сухие ветки, которые они насобирали до темноты. Процесс был молчаливым и слаженным. Он складывал поленья в правильную пирамиду, а Ивелли подавала ему более мелкие хворостины для растопки. Их пальцы иногда касались в полумраке, и это уже не было случайностью — это был тихий, осознанный контакт.

— Спички? — спросила она.

— У художника всегда есть огонь, особенно в груди, — с важным видом заявил он, доставая из кармана зажигалку. Он щелкнул ею, и маленький огонек осветил его сосредоточенное лицо. Он поднес пламя к сухой хвое, та затрещала, выбросила язычок, который начал с жадностью лизать веточки, а потом и поленья. Через несколько минут в центре их лагеря уже плясал настоящий, живой костер, отбрасывая на палатку и их лица длинные, танцующие тени.

Они сели на принесенное бревно, плечом к плечу, глядя на пламя. Тепло било в лицо, согревало промозглые после дождя руки. Тишина была густой, сладкой и немного тревожной, как перед признанием.

Адам тяжело, по-мужски выдохнул, словно сбрасывая с себя невидимый груз. Он не смотрел на нее, уставившись в огонь.

— Знаешь, — начал он тихо, и его голос прозвучал хрипловато от вечерней усталости. — Я весь день на это решался.

Он повернулся к ней, его лицо в оранжевых отсветах пламени было серьезным и уязвимым. И прежде чем она что-то успела сказать, он просто обнял ее. Не страстно, не требуя, а крепко, по-дружески, притянув к себе так, что ее бок уперся в его грудь, а голова оказалась у него на плече. Он снова выдохнул, на этот раз с облегчением.

— Весь день хотел это сделать, — прошептал он ей в волосы. — Просто обнять. Без повода. Без ссоры. Просто потому, что ты рядом.

Ивелли замерла на секунду, ее тело сначала протестовало против внезапной близости, но потом сдалось, растворилось в этом тепле. Она устроилась удобнее, ее рука сама собой обвила его спину, ладонь легла на лопатку. Она чувствовала под пальцами твердые мышцы и биение его сердца — ровное и гулкое.

И вот, глядя на переплетающиеся языки пламени, к ней вернулась утренняя мысль, та самая, что грызла ее изнутри. О его терпении. О ее жестокости.

— Адам, — тихо начала она, ее голос был глухим от того, что девушка уткнулась лицом в его толстовку. — Мне нужно кое-что сказать.

Он не ответил, только чуть крепче сжал ее в объятиях, давая понять, что слушает.

— Я… я была ужасной стервой. Все эти дни. С самой первой минуты около гаража. — Слова давались с трудом, они рвались наружу, обжигая горло. — Я орала на тебя. Язвила. Пыталась тебя уколоть на каждом шагу. А ты… ты чинил машину, кормил меня, защищал от тех… идиотов. Терпел мои истерики. И сегодня… сегодня я все это вспоминала, и мне так стыдно.

Она замолчала, собираясь с духом, чувствуя, как по щекам катятся предательские горячие слезы. Она не пыталась их скрыть.

— Я была несправедлива. Груба. Эгоистична. Я видела в тебе только того, кто когда-то причинил мне боль, и не хотела замечать человека, которым ты стал. И который… который все это время был добрее ко мне, чем я того заслуживала.

Последние слова она прошептала почти неслышно.

Адам молчал еще несколько секунд, просто гладя ее по спине большой, теплой ладонью.

— Ив, — наконец сказал он, и его голос был удивительно мягким. — Мы оба не ангелы. Я тоже не подарок. Сарказм, колкости… я тебе платил той же монетой. Мы просто… очень сильно друг друга ранили. И когда рана свежа, любое прикосновение к ней — больно. Даже если это прикосновение — помощь.

— Но это не оправдание, — прошептала она.

— Нет, — согласился он. — Не оправдание. Но это объяснение. И знаешь что? — Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза, и его пальцы нежно стерли слезу с ее щеки. — Тот факт, что ты это говоришь… что ты это видишь и чувствуешь… для меня это дороже тысячи идеальных извинений.

Он снова притянул ее к себе, и она прижалась к нему, на этот пор уже без тени сомнения. Они сидели так, обнявшись, у своего костра, под бесчисленными звездами, что начали проступать сквозь разорванные облака.