29. Тоже

Ксения

— Буран, ко мне! Вернись, зараза!

Не знаю, в силу ли своей природной безмозглости или врождённой вредности, пёс категорически отказывается выполнять команды и вообще хоть как-то подать вид, что он меня услышал. Лохматая туша, срезая дорогу по клумбам, целенаправленно несётся к дому.

Извечный вопрос «что делать?!» как флаг поражения реет меж нашими с Костей перекошенными лицами.

Ладно, мне случалось ошибаться в людях, но у собак-то все намеренья написаны на морде! Клянусь чем угодно, добродушный Буран просто хотел со мной поиграть. Ничего плохого не должно было произойти! А потом звякнул засов. И у него в голове словно щёлкнуло.

— Слава нас прибьёт… — шепчу подавленно, представляя, какие руины способен оставить от дома этот вихрь неудержимой энергии.

Моя пятая точка трусливо затихает и больше не толкает бредовые идеи. Зато мозги немного проснулись, правда, по обыкновению с задержкой. Радостный лай как вестник неприятностей уже ликующе разносится над кронами.

— Не дрейфь, Мартышка, Славе будет не до нас. Вадим прибьёт его первым. К воротам. Вместо пугала, — «утешает» меня Костя.

Чёрт, ещё и этот отмороженный Вадим…

Боже, что я за дура такая? Зачем я не послушалась Костю? Чего добилась своим упрямством? И главное — как теперь смотреть в глаза Славе? Я ведь не только ослушалась, но и его, и Костю подставила!

— Что теперь будет? — С отчаяньем смотрю на друга, чья выдержка сейчас потянет на пять звёзд.

Он в ответ наиграно бодро подмигивает и отдаёт мне зонт.

— Не паникуй. Попробуем поймать.

Мозги отказываются верить, что мы с этой тушей справимся, но времени рассуждать нет. Бегу следом за Костей.

Из-за дождя клумбы стали скользкими. Грузный Буран то и дело дрифтует, брызгая грязью на белоснежную шерсть. Не прошло и минуты, а красивый, ухоженный пёс стал похож на помесь йети и чупакабры. Свирепая собака Баскервилей завистливо воет в сторонке. В общем, личностям с нежной психикой лучше не попадаться ему на пути.

Я отстаю. Зонт постоянно закрывает обзор, приходится его закрыть и использовать как трость для устойчивости. Бежать под дождём тяжело, мгновенно становится нечем дышать. Всё — от ключиц до диафрагмы во мне горит и плавится. Но я продолжаю истошно звать пса потому, что совершённую глупость нужно исправить самой. Если убегать от ответственности, уму нипочём не научишься. Костя тоже что-то орёт, наверное, чтобы мне было не так одиноко. Всё вместе это, конечно, выглядит эпично, но имеет слишком мало общего с «мы только посмотрим».

Парадная дверь всё так же гостеприимно распахнута настежь. Когда я, запыхавшаяся, забегаю в дом, по светлому полу отпечатками грязи петляют лишь следы собачьих лап и Костиных ботинок.

Под гнётом обступившей меня тишины рассматриваю застывших гостей. Испуг лёг крупными мазками на побледневшие лица.

— Где? — выстреливаю ломким голосом.

Никто не реагирует. Впрочем, вопрос теряет актуальность сразу же. От космического грохота на втором этаже вздрагивают стёкла в окнах и падает в пятки сердце.

— Да стой же ты, собака! Ко мне!

Буран, заглушая топотом мольбы и команды, с разинутой радостно пастью, слетает вниз. Следом по лестнице бежит Костя, слегка припадая на левую ногу.

— Остановись, сказал!

Пёс даже ухом не ведёт, врывается в первую встречную дверь, и сразу же вылетает оттуда толстой молнии подобный. Вламывается в соседнюю комнату…

Не знаю, кого или что ищет Буран, но мне с моим весом вставать у него на пути бессмысленно.

— Ну что ты стоишь? — Дёргаю за руку привалившегося плечом к стене именинника. — Сделай что-нибудь!

Он крупный пацан, уж вдвоём парни справятся.

— Что я, блин, должен сделать?! Он меня не слушается! — рявкает Слава и переводит рассеянный взгляд в окно. С его лица моментально сходят все краски. — Ох, чёрт…

Короче, толку от него мало. Сама бегу на помощь Косте.

Соколовский всё-таки исхитрился схватить беглеца за ошейник, но вот полностью затормозить такого телёнка даже Коту не под силу. Я, как в сказке про репку, дёргаю его за ремень на себя. Репка, то есть Буран, не поддаётся — рвётся вперёд, сбивая нас с ног. Костя, теряя равновесие, задевает плечом стеклянную вазу.

Я падаю и зажмуриваюсь от боли, полоснувшей колени. Звон стоит — закачаться…

Но когда открываю глаза, обнаруживаю, что Буран успокоился. Как положено буйнопомешанному, без видимых причин. А в прихожую без предварительных знамений ступает вестник апокалипсиса.

Вживую старший Злобин ещё более устрашающий, чем на снимках в журналах. Недружелюбен, небрит, скуп на эмоции. В свои неполные тридцать Вадим уже всеми порами излучает уверенность, статусность и другие признаки породы. В частности, способность невербально препарировать мозг. Под его немигающим взглядом варана ощущаешь себя будущим ужином. В общем, дяденьку если кто-нибудь и полюбит, то явно не из-за милых ямочек на щёчках.

— Все вон.

Тон у Вадима ультимативный, сухой. Такой, если повысится хоть на десятую децибел, то силы воли хватит только пасть ниц. Я внезапно понимаю, что жутко хочу домой. Он не кричит, не угрожает даже, но почему-то становится сильно не по себе.

Ура! Нас здесь не держат… Я с готовностью поднимаюсь на ноги, одной рукой поддерживаемая Костей, а второй опираясь на собранный зонт. И наверное, случайно прожимаю кнопку. Шёлковый купол резко раскрывается, отправляя собранную с клумбы грязь в полёт по комнате. И в лицо… Не в моё…

Вадима…

Наверное, в этот момент наступает массовая остановка сердца. Так тихо, что слышно, как сквозняк гоняет по полу угольные лепестки. Даже Буран проникается трагичностью момента и с укоризной накрывает лапой глаза.

— Признавайся, скольких мужиков ты уже довела до ручки? — Злобин неожиданно улыбается мне, и в этой улыбке помимо издёвки какая-то странная горечь, как будто он издевается, но больше над собой.

Я стою, замерев от шока с зонтом, зажатым в обеих руках. И если бы не Костя, в каком-то защитном жесте опустившим ладонь мне на плечо, наверное, впервые в жизни упала бы в обморок.

— Пока только одного. И, поверьте, её он в обиду не даст, — произносит Кот негромко и спокойно, чуть сжимая пальцы, словно напоминая мне, что он рядом.

Во взгляде Вадима мелькает что-то одновременно похожее на сочувствие и снисхождение. На этом интерес к нам благополучно исчерпан. То, что крышка не мне, а Славе становится понятным, когда старший Злобин достаёт нагрудный платок и, прежде чем промокнуть им лицо, бросает короткий приказ прислуге:

— Галина Ивановна, принесите моему брату поднос для осколков и клей, — а затем обращается непосредственно к виновнику торжества: — Чтобы через минуту здесь духу чужого не было. Утром жду тебя в своём кабинете. С собранной вазой.

— Ты прикалываешься?! — взрывает Славу. — Как я, блин, её должен склеить?!

— Терпение тебе в помощь, — отзывается Вадим, носком туфли мрачно смахивая в сторону синий осколок.

— Серьёзно?! Это уже перебор, тебе не кажется? У меня сегодня день рождения вообще-то!

— Помню. Поэтому утром ты всего лишь должен принести мне вазу, вместо того чтобы отправиться кормить клопов в дешёвом хостеле.

— Ты монстр, понял?! Бездушное чудовище. Мать никогда бы такого не допустила!

— Её больше нет, — чеканит Злобин. — А у меня нет ни времени, ни желания подтирать тебе сопли.

— Какого чёрта ты вообще припёрся? — шипит Слава, явно недовольный тем, как прилюдно подмокает его авторитет.

— Хочешь обсудить свой будущий брак при свидетелях? — Вадим отфутболивает сарказм младшего брата, даже не поморщившись. Более того, он даже голос не повышает, продолжая нещадно морозить вокруг себя воздух.

— Гори в аду, — с апломбом бессмертного цедит Слава.

Прекрасная нота, чтобы закончить вечер, я считаю. На том мысленно откланиваюсь и с Соколовским под руку покидаю сей негостеприимный склеп.

Кот забирает у меня мокрую куртку и вместе со своей бросает на заднее сиденье. Затем тянется ко мне, пристёгивает и трогается.

Минуты три едем в тишине. Я даже боюсь подать голос. Но и молчать после такого экшена просто нереально. Меня распирает от впечатлений. Была не была!

— Соколовский, ты ругать меня сегодня будешь или как? Не томи, начинай.

— В другой раз. Сейчас из моего лексикона пропали все цензурные глаголы, — хмуро отвечает он, но я замечаю как вздрагивают, приподнимаясь вверх, уголки его губ.

— Из-за меня ты даже развлечься как следует не успел, — прихожу ему на помощь. Что значит — взбучки не будет? Нехорошо нарушать естественный ход вещей, Кот разве не знает?

— Ну как сказать… — басит, сжимая пальцами переносицу. — Так оторваться я даже не рассчитывал.

— Тебе по кайфу встревать в неприятности? — удивляюсь его ответу.

Чего ж Кот раньше молчал? Я, между прочим, всегда смущалась своей безалаберности. Хоть мама и ворчит, что всему виной дурные отцовские гены, но свою вину я всегда признаю.

— Мне просто нравится проводить с тобой время. По-всякому.

Даже не знаю, что сказать. Тепло так внутри от его признания.

— Спасибо, что заступился…

— Первый раз, что ли? — фыркает он сквозь смех. — И, чувствую, не в последний. Ключи от квартиры с собой?

Ой…

Ой-ой!

— Костя, разворачивай! — В приступе паники встряхиваю друга за руку. — Мой рюкзак остался в папиной машине!

— Ты его своим видом в могилу свести собираешься? И нас заодно! — возмущается Костя, выруливая со встречки. — Расслабься. У меня переночуешь.

— Шутишь?! Да он тебя за такое… — осекаюсь, не в силах выбрать между дыбой и повешением.

Одному Соколовскому, кажется, всё нипочём. Спокоен как удав. Я бы сказала даже доволен обстоятельствами.

— Спасибо за заботу, мне приятно. Но не стоит. Я с ним поговорю.

Ладно. Допустим, в этом есть резон. Не так уж Костя страшен по шкале папиных фобий в сравнении с ночной поездкой за город по мокрой трассе. Но как быть с неловкими мыслями? Ассоциации, что рождает ночёвка под одной крышей, шпарят щёки краской. И даже уверенность, что Соколовский не станет наглеть, не в силах потушить этот жар. На поле всё вышло спонтанно, думать было лень и некогда, а тут волей-неволей всякое стыдное в голову лезет…

— Тебе точно можно доверять? — спрашиваю тихо.

— Ты с головой вообще дружишь? — не глядя на меня, бросает Кот. И вот секундная заминка ни черта не добавляет спокойствия.

— К тому же я грязная…

— Я тоже.

— От меня псиной пахнет…

— От меня тоже.

— Я не в себе и ни за что не отвечаю.

Очередное «тоже» так и повисает невысказанным.