37. Брошенная на чердаке игрушка

— Кость, а мы теперь встречаемся?

Я не уверена, что Соколовский официально предложит. Понимаю, что это скорее для меня, чем для него. Внешне ведь наши отношения не изменятся, верно? Как ходили с детства за ручку, так и продолжим. Мне собственно на условности тоже побоку. Просто есть ещё один нюанс… Я уже несколько раз пыталась спросить, и в последний момент проглатывала язык. Но не теперь, когда я стала частью его личной жизни, имею полное право! Клянусь, в этот раз он у меня не отшутится! И ничто меня не…

— Тебе не кажется, что вопрос немного запоздал? — похабно ухмыляется Костя, вызывая привычное желание его треснуть.

Если в плане физическом я ощущаю себя будто катком раздавленная, то остальное, видит бог, осталось неизменным.

— Ты не ответил, — напоминаю терпеливо.

— Мне больше нравится говорить «мы теперь пара», — осторожно делится он предпочтениями, будто уже почуял подвох.

— И что ты собираешься делать с вереницей девиц под твоей дверью?

Костя если и удивлён вопросом, то явно не озадачен.

— То же, что и всегда, — отвечает с беспечностью бессмертного. — Одно другому не мешает!

— Совесть тебе не мешает! Потому что отсутствует! — возмущаюсь, чувствуя, как из наших отношений полезли изъяны в количестве несоразмерном выдержке.

— Ксюш, обнажённая натура не то же самое, что доступное тело, — разжёвывает он мне как несмышлёному ребёнку. — Я к ним даже не прикасаюсь! Весь контакт происходит строго через объектив. Ни мои чресла, ни другие части тела в процессе съёмки никак не участвуют!

— Всё равно. Это разврат!

— Это искусство!

— Отмазки! — фыркаю презрительно.

Кот выразительно хватается за голову. Невинная перепалка грозит перерасти в скандал.

— Хочешь, сама убедись! В следующий раз позову тебя ассистировать.

— Конечно, давай я сяду в углу и буду смотреть, как ты чужие булки разглядываешь!

— Я их НЕ разглядываю, Ксения! По крайней мере, не с точки зрения самца! Я вообще забыл, когда в последний раз до сегодняшней ночи касался женщины! Я тебя люблю, Ксения! Тебя! — психует Соколовский. — Мне уже двадцать, я не могу сидеть у матери на шее! Где ещё, скажи, мне заработать, не жертвуя учёбой?! Вот ты пилишь меня, а сама?! Всех моих знакомых перебрала? Или ещё остался кто-то, к кому ты утром побежишь присматриваться?! Ты захотела выбирать — я терпел. Я тебе не мешал даже! Думаешь, мне это нервов не стоило? Но, если ты собираешься и дальше развлекаться в том же духе, лучше скажи сразу. Устроим оставшимся очную ставку, чтоб ты успокоилась, и тема закрыта. Мне объяснять почему, Ксюша?

— Не нужно, — бурчу, виновато разглядывая сложенные на коленях руки. — Это уже неважно. Хватит глупостями заниматься.

— Наконец-то, дошло! — Закатывает он глаза.

— Но твой вопрос не закрыт! — Втыкаю ему в плечо указательный палец. — Следующая фотосессия — моя. Посмотрим, так ли всё невинно. И не дай бог, Соколовский… Только попробуй посмотреть на меня не как профи! Будешь своё «искусство» на шимпанзе тренировать!

Он усмехается так, будто уже всё доказал, будто мне нечем парня соблазнить! Да это самый настоящий вызов! Уж я проявлю изобретательность, пусть не сомневается.

Огни города всё ближе. Искоса я поглядываю на счастливое до безобразия, улыбающееся лицо Соколовского, и тревога в отношении реакции отца только растёт. Тут даже гадать не надо, всё по глазам блудливым видно.

Дороги в этот час практически пустые, мы добираемся до дома в считаные минуты. Ещё не выйдя из машины, а только отстегнув ремень безопасности, я первым делом ищу глазами нужное окно. Свет горит. Два силуэта встречают рассвет, грея ладони о пузатые кружки. Робкую надежду прошмыгнуть к себе, сохранив время возвращения в секрете, сдувает в момент. У родителей опять коллективная бессонница по мою душу!

От волнения аж подташнивает. Пока поднимаемся, нервы трещат фейерверками, не меньше. Отец всё поймёт! От нас такой интересный запах стоит — не ошибёшься! Костя, видимо, заранее не планировал… предохраняться было нечем, и салфетками мы только сильнее размазали следы преступления.

Что он скажет? Смирится? Наорёт? Прибьёт нас? Просто смолчать не в его характере!

Костя сжимает крепче мою руку и не мешкая звонит в дверь. Слух от волнения обостряется так, что тяжёлый шаг отца слышу ещё с кухни. В наслоении тревоги и фантазии в голове рождаются феерические ужастики

Ой, мамочки, как же это страшно!

Открывает!

Стоит, губы поджал, смотрит пристально, аж холодок по спине пробегает.

При ярком освещении подмечаю, что кофта на мне надета наизнанку, а Кот вообще сверкает кружевами из кармана блейзера. Бельё, конечно, не подписано моим именем, но в свете обстоятельств это мало утешает.

— У нас с Ксенией две новости: хорошая и плохая, наверное… — наигранная беспечность в голосе Кости под конец даёт петуха и плавно переходит на подобающий случаю шёпот полный скорби: — С какой начать?

Я знала, что будет непросто отвоёвывать себе право на отношения с парнем. Я вообще не рассчитывала ошарашить родителей так внезапно и скоро, но это всё имеет место быть прямо сейчас.

Отец нервно уворачивается от объятий вышедшей к нам матери. И если она держится молодцом, то он выглядит уставшим, каким-то подавленным. Под гнётом его взгляда чувствую себя предательницей, хотя будь у меня выбор, повторила бы всё в точности.

— Есть ещё и хорошая, серьёзно? — злобно с ехидцей усмехается папа.

Я молчу. Опускаю глазки в пол и молчу, малодушно спихнув разборки на Костю.

— Конечно, — храбрится Соколовский. — Бегать на свидания с кем попало Ксюша больше не будет!

Аргумент Костя выдал настолько спорный, что я вжимаю голову в плечи. Он ведь не член семьи, а значит тоже в одном ряду «с кем попало»!

— Помнишь, доченька, я тебе обещал ремня дать? — выцеживает отец с пугающей вкрадчивостью.

Я не понимаю, к чему он клонит, поэтому киваю в полной растерянности, цепляясь пальцами за предплечье Кости. Напряжение вокруг нас выходит из берегов. Тяжёлая длань возмездия требует свою жертву.

— Раньше надо было. Теперь это моя забота, — первым нарушает молчание Соколовский. От его замогильного тона хочется забиться под кровать. Подсознательно готовлюсь встать на защиту… неважно кого из мужчин, мне оба дороги.

— Предохраняйтесь, когда заботиться будешь, — бросает через губу отец. — Ну что, красавица, его теперь бойся. Я умываю руки. Посмотрим, как запоёшь…

— Максимка, хватит тебе ворчать, — с улыбкой журит его мама. — Они уже самостоятельные, сами разберутся.

— Я с тобой потом поговорю, Ксения. Марш к себе! — прищурившись, словно не слыша обращённых к нему слов, говорит отец. — Спать не ложись!

Мне повторять не нужно. За Костю, конечно, беспокойно, но нагнетать своим присутствием не лучший выход. Благо разговор продолжается достаточно эмоционально, чтобы сильно не напрягать слух.

— Надеюсь, Костик, что ты хорошо рассчитал свои силы, потому что от выходок дочери у меня уже мозги кипят! А мне себя беречь надо! У Дарьи в садике появился какой-то борзый жених, представляешь?! И он не успокоит сообщением, как ты, что всё под контролем! — Отца с моим уходом как подменяют. Неужели весь этот жёсткий прессинг был лишь для видимости? Только теперь мне наконец-то удаётся выдохнуть. — Каким же старым я себя чувствую, господи! Дети взрослеют и только норовят свалить подальше. Одна жена всегда рядом. Маленькая моя девочка, — уже с любовью добавляет он.

Дальнейший поток мужских излияний я уже не могу слышать. Мама осторожно задаёт такие неловкие вопросы, что я уже и драке рада, лишь бы не отвечать! Её заботит сразу и моё самочувствие, и помню ли я об учёбе, и каким вижу наше с Костиком завтра. Разговор не из лёгких, скажу я вам! От смущения печёт корни волос. Уснёшь тут…

— Так ты не злишься на меня? — спустя бесконечность расспросов спрашиваю уже папу, всё ещё не привыкнув ни к статусу Костиной пары, ни к своему становлению женщиной.

Соколовский ушёл. Квартира погрузилась в тишину и только тихий голос устроившегося на полу у кровати отца вплетается в мягкий гул ночных улиц.

— Я сегодня будто жизнь заново прожил! — улыбается он, старательно пряча блеснувшие в уголках глаз слёзы. — Вспоминал, как ты от гуся убегала… зарёванная вся, одного с ним роста… Ты бежала ко мне. И внутри всё дрожало от счастья. А теперь будто мимо меня бежишь. К чужому пацану. Чувствую себя запылившейся, брошенной на чердаке игрушкой, сиротой…

— Пап… — Порывисто прижимаю к щеке его руку. — Ты же знаешь, что это не так.

— Знаю. Просто я растерян и уже не помню, как жить для себя. Знаешь, так непривычно не видеть тебя ежечасно и не знать, что с тобой происходит. Я так привык бежать домой, слушать за ужином как прошёл твой день, а теперь тебя вечерами почти не бывает. В такие моменты я его ненавижу. Веришь, каждый раз напоминаю себе, что сам таким был, и не всегда получается…

Я шмыгаю носом, не зная, что ответить. Умом его понимаю, а внутри… А внутри меня Костя. Внутри столько нового, что лёгким тесно…