Глава 10

Вместо того, чтобы отправиться с подносом на кухню, я зашла в свою комнату, что соседствовала со спальней его сиятельства. Мне требовалось подумать.

Я попыталась вспомнить, чувствовала ли я еще что-то странное, пока жила в этом доме. И поняла, что да, чувствовала, только почему-то не придавала этому значения.

У меня болела голова, но я связывала это с тем, что с тех пор, как я стала сиделкой Туманского, я почти не выходила на улицу, лишь изредка отлучаясь, чтобы навестить Лариных. Даже на курсах сестер милосердия у нас был двухнедельный перерыв.

А накануне за обедом я почувствовала тошноту. Но решила, что это сказалось переутомление, так как у меня не всегда получалось хорошо выспаться.

Но что, если всё это было не отдельными случайностями, а комплексом симптомов? От этой мысли меня бросило в дрожь. Значило ли это, что в моем организме тоже был яд? Но если так, то как он мог в него попасть?

Мы с его сиятельством питались раздельно, и я никогда ничего не пила и не ела из его посуды, даже если вдруг он совсем отказывался от еды, и я вынуждена была возвращать на кухню полные тарелки.

Неужели отравитель, которому я решила помешать, захотел вывести меня из игры? Но как бы ему удалось положить яд именно в те блюда, которые ела я?

Подумав, я поняла, что это было вполне возможно. Я следила за приготовлением еды для его сиятельства, но почти не обращала внимания на то, что ела сама. Еду для меня оставляли на кухонном столе, ибо я часто обедала или ужинала позже остальных. Так что кто угодно мог добавить что-то в мою тарелку.

Но ведь это было глупо! Неужели отравитель надеялся, что это сойдет ему с рук? Одно дело рассчитывать на то, что смерть старого графа Туманского могли счесть естественной из-за его тяжелой болезни. И совсем другое — убить двадцатилетнюю девушку. Особенно после того, как эта девушка уже заподозрила отравление.

Преступник либо очень глуп, либо чересчур самонадеян. И то, и другое означало, что рано или поздно он допустит ошибку. Но что, если действительно будет уже слишком поздно?

Когда я всё-таки спустилась с подносом на кухню и увидела там оставленную для меня еду, я, мысленно попросив прощения у Таисьи Савельевны, выбросила жаркое в мусорное ведро, и предпочла поужинать пирожком с яйцом, который взяла с большого блюда.

Я понимала, что ни с кем не могу поделиться своими мыслями. Мне никто не поверил в прошлый раз, и никто не поверит сейчас. А если я стану настаивать на своем, то все решат, что я сошла с ума, и это закончится тем, что меня рассчитают и запретят посещать еще и курсы сестер милосердия. Нет, я не могла так рисковать.

И я решила дождаться академика Буяльского. Правда, если при его визите в комнате графа будут присутствовать все члены семьи Туманского, то вряд ли я смогу поговорить с ним откровенно. Вот если только я выйду проводить его до экипажа.

Академика ожидали с утра, но он прислал записку, что, к сожалению, задержится и сможет быть только во второй половине для, так как должен консультировать в Мариинской больнице во время сложной операции. Так что он прибыл к нам только вечером, а именно в этот вечер сестра, племянник и племянницы графа были приглашены на именины генерала Саврасова в Петербурге.

Правда, Татьяна Николаевна сначала заявила, что она останется с братом, но потом желание побывать на празднике в одном из лучших домов столицы перевесило ее родственные заботы, и она села в экипаж вместе с остальными.

— Полагаю, так будет лучше, — улыбнулся доктор Захаров, который тоже наверняка понимал, что их присутствием могло помешать доверительному разговору с Буяльским. — Но, я надеюсь, что это не побудит вас изложить Илье Васильевичу вашу теорию.

Я упрямо молчала, и он понял всё без слов.

— Ну, что же, как вам будет угодно, Анна Михайловна.

Мне показалось, что он был расстроен моим упрямством. И я впервые задумалась, а почему он принимает мои слова в штыки. То, что это возмутило членов семьи, было логично — ведь именно на них моя версия бросала подозрения. Но почему бы ко мне не прислушаться лечащему врачу графа, я не понимала. Даже если я была не права, то разве кому-то будет хуже от того, что мы всё тщательно обсудим?

Академик прибыл в пять часов вечера. Я была много наслышана об этом человеке и потому испытала невольную робость, когда он вошел в комнату и посмотрел на меня.

Илья Васильевич Буяльский был действительным статским советником, доктором медицины и хирургии. Он был одним из первых российских хирургов, применивших общее обезболивание. Говорили, что его вызывали к умирающему Пушкину, но, к сожалению, было уже слишком поздно. Он много сделал для производства в стране хирургических инструментов и составил авторитетные руководства по судебной медицине.

Удивительно ли было, что я жадно ловила каждое его слово?

Он осмотрел больного и задал его сиятельству несколько вопросов.

Потом мы вышли в гостиную, где гость заставил Захарова обстоятельно рассказать ему о картине болезни.

— И какой же диагноз вы поставили, коллега? — наконец, спросил он.

— Сенильная кахексия, ваше превосходительство, — волнуясь, ответил Захаров. — Полагаю, что речь идет об истощении, которое бывает у пациентов в пожилом возрасте. Его сиятельство потерял аппетит, что вызвало потерю веса и заболевания желудочно-кишечного тракта. У него наблюдается упадок сил.

Я слушала Василия Петровича с таким напряженным вниманием, что это не осталось незамеченным Буяльским.

— Ну-с, барышня, а что на это скажете вы?