Глава 41

Я попыталась объяснить как можно проще, но даже этот вариант был слишком насыщен специфическими знаниями и особой терминологией, которыми вряд ли могла владеть простая барышня.

И Ермолов смотрел на меня с изумлением, которое и не думал скрывать. И прежде, чем он задал напрашивающийся вопрос, я сказала сама:

— Я прочитала это в одном французском журнале, который случайно попался мне в Императорской публичной библиотеке. Мне показалось это любопытным, и я сделала для себя выписки. Насколько я поняла, это еще малоизвестная теория, о которой в России еще не слышали.

— Неужели вы смогли настолько хорошо разобраться в ней, что считаете возможным применить ее на практике? — он скептически улыбнулся.

Должно быть, всё то, что я говорила, он счел не особенно заслуживающим внимания. И я боялась, что он не позволит мне провести это исследование.

— Почему бы не попробовать, ваше благородие? Даже если у нас ничего не получится, вашему расследованию это не помешает, — я нарочно сказала «у нас», давая понять, что отнюдь не претендую на единоличные лавры в случае успеха.

Ему потребовалось некоторое время, прежде чем ответить.

— Вы правы, мадемуазель Ларина, давайте попробуем.

Кажется, он боялся, что расследование вот-вот зайдет в тупик и готов был пойти на самые смелые меры, чтобы этого не случилось. Наверно, его начальство сильно ограничивало его в этом деле, не давая забыть о том, что оно касается почтенной дворянской семьи.

Таким образом, помимо образцов почерка, пристав и его помощник собрали у обитателей дома еще и отпечатки пальцев, что вызвало новый виток возмущений членов семьи и еще больший испуг прислуги.

Мы договорились с Ермоловым, что я приду в управу на следующий день, в который я возьму у Туманского выходной.

В этот же вечер я долго выслушивала слёзные сетования Таисьи Савельевны на то, что ее заставили испачкать пальцы, чтобы уличить ее в чем-то дурном, чего она, разумеется, не совершала.

— Тут ведь как, Анюта, — всхлипывала она, — ведь про господ, само собой, такого думать не станут, всё свалят на нас. Наши-то оправдания никто и слушать не станет.

Я, как могла, попыталась ее успокоить. Сама я была абсолютно уверена, что слуги в преступлении как раз и не замешаны. И что-то мне подсказывало, что Ермолов был такого же мнения.

Прежде чем пойти в управу, на следующее утро я отправилась за покупками — мне нужно было обзавестись нитратом серебра и сильной лупой.

Нитрат серебра (который тут называли ляписом) я купила в аптеке (он отпускался в виде сухого порошка без рецепта врача), заплатив сущие копейки. А вот заполучить лупу оказалось гораздо трудней. Мне пришлось долго уговаривать часовщика, чтобы он согласился одолжить мне на сутки один из своих инструментов, да еще и отдать за это свое недельное жалованье.

Ермолов уже ждал меня в небольшом кабинете, который он заполучил на этот день для проведения наших изысканий. Но выглядел пристав не слишком уверенным в том, что делал. Наверно, он уже сожалел о том, что согласился на предложенную мною авантюру. Но отступать уже было поздно.

— Вы уверены, что с запиской ничего не случится? — уточнил он, когда я, приготовив водный раствор нитрата серебра, вознамерилась нанести его на бумагу. — Вы же понимаете, что это едва ли не единственная улика, которая есть в нашем распоряжении, и если она окажется утрачена, начальство снимет с меня шкуру.

Я заверила его, что буду очень аккуратна.

В прошлой жизни я проделывала это много раз, так что мои движения были достаточно уверенными, чтобы не допустить ошибку.

Я осторожно смочила раствором написанную преступником записку (там было всего несколько слов с указанием места и времени встречи, при этом текст был написан с уклоном в левую сторону, что часто бывает, когда человек пытается максимально исказить свой почерк) и поместила ее в полностью закрытый ящик на просушку.

Пока бумага сохла, у нас было время поговорить, и я спросила Ермолова, произвел ли он уже сличение почерков. Он ответил утвердительно, но тему эту развивать не стал. Даже если он и пришел к каким-то выводам, меня он с ними знакомить явно не желал.

После высыхания я вынесла бумагу на яркий солнечный свет, и на ней проступили темные следы папиллярного узора. Ермолов наблюдал за мной, как зрители в цирке наблюдают за действиями фокусника — с восторгом и недоверием.

Но дальше уже началась рутинная работа. Часть отпечатков наслоилась друг на друга, и невозможно было понять, какие следы относятся к одному отпечатку, а какие — к другому. Эта записка побывала во многих руках, никто из специалистов управы ведь не думал, что ее нужно было брать пинцетом или в перчатках.

Сначала Ермолов не отходил от меня, контролируя каждое мое движение. Но после нескольких часов работы с отпечатками (а домочадцев и прислуги было больше двух десятков), он потерял интерес к этом процессу, и работу я продолжила в одиночество.

У меня не было отпечатков пальцев самой Арины, что тоже усложняло процесс. На начальном этапе я смогла исключить только отпечатки Ермолова и полицейского, который принес ему эту записку. Все остальные отпечатки я должна была считать отпечатками возможного преступника.

Для подсчета линий я использовала швейную иголку. Я смотрела на общую форму узора, выделяла дуги, петли, завитки. Выделяла центр отпечатка, смотрела на разветвление линий, служившее чем-то вроде начала координат. Пыталась найти мелкие особенности линий, искала обрывы и окончания, раздвоения и редкие точки и островки — любая мелочь, которая могла быть уникальной.

Потом считала количество совпавших уникальных признаков на разных отпечатках. Для уверенных выводов мне нужно было найти не меньше десятка таких совпадений. При этом одно различие полностью аннулировало сходство.

День клонился к вечеру, и я уже и сама начала думать, что моя затея ни к чему не приведет. Как вдруг я нашла его — то самое совпадение, которое искала!