Глава 51

Мне потребовалось собрать все свои силы, чтобы дойти до дверей, что находились между моей комнатой и спальней его сиятельства. Сезон белых ночей уже заканчивался, и в доме не было так светло, как еще пару недель назад, но разглядеть, что происходит в комнате, было можно.

И когда я поняла, что случилось, мне стало страшно. Тяжелые напольные часы, что прежде стояли неподалеку от кровати, сейчас лежали на ней. Их деревянный корпус из темного, почти черного мореного дуба почти накрыл собой нижнюю часть тела графа, а дверца из толстого фацетированного стекла разбилась вдребезги, и ее тяжелые острые осколки усыпали стеганое одеяло. Длинный маятник с плоским начищенным диском на конце изогнулся уродливой дугой, запутавшись в кружевном подзоре кровати.

Часы эти стояли в комнате еще до того, как его сиятельство сюда перебрался, и их не стали выносить. Просто остановили их ход, чтобы бой не мешал хозяину отдыхать.

А сейчас Георгий Николаевич словно попал в их капкан. Часы упали на него наискось, придавив левый бок и верхнюю часть живота тяжелым резным карнизом. И даже в этом полумраке мне было видно, как на бледном, восковом лице его с заострившимся носом, были широко открыты полные ужаса глаза. Он не мог сделать даже вдоха под этим весом, и его худая грудь судорожно замерла.

— Не двигайтесь, ваше сиятельство! — крикнула я.

Схватила за висевший возле кровати шнур, украшенный бисером, и принялась дергать его изо всех сил.

Лакей прибежал уже через пару минут. Возможно, он еще не ложился спать или был вышколен настолько, что умел собираться столь быстро по первому зову хозяина. Он увидел придавленного часами графа и охнул.

— Нам нужен кто-то еще! Нужно поднять часы! И отправьте кого-нибудь из людской за доктором Захаровым!

Он коротко кивнул и выскочил из комнаты. А я только сейчас поняла, что он вошел в спальню графа не через мою комнату, а напрямую с коридора. Через ту дверь, которую вечером я закрыла на засов изнутри.

Теперь уже не приходилось сомневаться, что этой ночью тут кто-то был. Да и с чего бы часам, спокойно стоявшим на этом месте не один десяток лет, падать именно сейчас?

Лакей его сиятельства привел с собой еще двоих, и теперь они суетились возле кровати. За это время я успела зажечь все свечи в большом, стоявшем на столе у окна канделябре.

— Осторожней! — сквозь слёзы выдохнула я.

— Что здесь происходит? — услышала я голос Муромцева.

Я взглянула на него именно в тот момент, когда он увидел дядю. Лицо его напряглось, будто закаменело. Но уже через секунду он бросился на помощь слугам.

Когда они чуть приподняли махину, граф судорожно, со свистом втянул воздух и тут же зашелся в беззвучном, удушливом кашле. Лицо его мгновенно стало землисто-серым.

— Подождите! — я, наконец, пришла в себя и вспомнила о том, что я врач. — Если вы поднимете часы рывком, его сиятельству станет хуже.

Карниз часов придавил левый бок и верхнюю часть живота Туманского. Серый цвет лица, синюшные губы и то, как граф судорожно задыхался, могли свидетельствовать о критическом падении артериального давления.

Скорее всего, дело было в селезенке — самом хрупком органе брюшной полости, который рвется от любого сильного удара в эту зону. И если я не ошиблась, то сейчас тяжелый дубовый корпус часов работал как примитивный жгут. Он пережимал крупные сосуды, и его нельзя было резко убирать во избежание синдрома включения.

Когда мы осторожно освободили его сиятельство, я села на измятую простыню, едва не порезавшись об один из осколков.

На лбу Туманского крупными каплями проступал липкий, холодный пот. Глаза были полуоткрыты, в них тускнел стеклянный блеск уходящего сознания. Дыхание было частным, поверхностным.

Дверь в комнату снова распахнулась, и я услышала, как облегченно вздохнул Муромцев.

— Что тут случилось? — Захаров поставил на стол свой чемоданчик и тоже сел на кровать, по другую сторону от пациента.

И пока я коротко рассказывала, доктор поднял тонкую батистовую ночную рубашку его сиятельства, оголяя живот.

На бледной, дряблой коже левого подреберья не было ни багровых гематом, ни кровоподтеков. Но чуть ниже реберной дуги брюшная стенка была неестественно напряжена.

— Воды… — едва слышно прошелестел Георгий Николаевич, силясь повернуться со спины на бок. — Плечо… как горит плечо…

— Симптом Кера, — выдохнула я. — Локальная боль в левом плече при отсутствии внешних травм этой области. У него разорвана селезенка.

Василий Петрович посмотрел на меня с удивлением. А я поняла, что зря назвала фамилию немецкого хирурга. Кажется, открывший этот симптом немецкий хирург еще не родился.

— Я читала что-то такое в журнале, — я почувствовала, как мои щеки залило жаром.

Доктор прикоснулся к животу кончиками пальцев. Мне захотелось сделать то же самое, чтобы убедиться в правильности поставленного диагноза. Но это выглядело бы странно, и я сдержалась.

Захаров чуть надавил в левом подреберье, а потом убрал руку. Его сиятельство слабо, хрипло вскрикнул и выгнулся, судорожно хватая ртом воздух.

Симптом Щёткина-Блюмберга. Должно быть, брюшина графа уже пылала от разлившейся крови. Но эти фамилии Василию Петровичу тоже ничего не скажут. Об этом симптоме медицинская наука узнала только в начале двадцатого века.

А доктор уже прижал пальцы к запястью пациента. Я отметила, что кожа на кистях его сиятельства была синюшной.

— Пульс слишком частый, — тихо сказал он, — и едва прощупывается.

И растерянно посмотрел на меня. У него у самого от волнения на лбу уже выступили капельки пота.

— Доктор, что это значит? — спросил из-за его спины Муромцев.

— Внутреннее излияние крови, — Захаров совсем перешел на шепот. — Боюсь, я ничем не смогу помочь.

В его глазах стояли слёзы.

Мне захотелось схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть. Он не имел права сразу же отступать! Он обязан был бороться за жизнь пациента!

Но я понимала, что рассуждала как врач другого века. А в этом времени такие случаи были слишком сложными, особенно для провинциального молодого врача. У Захарова не было ни должного опыта, ни должной смелости, чтобы взять на себя ответственность за последствия принятого решения. И он не был хирургом.