Глава 54

Казалось, можно было бы вздохнуть с облегчением. Но я понимала, что проделана лишь часть работы. И что пока еще невозможно понять, насколько успешной была операция.

— Боюсь, мы совершили чудовищную ошибку, — прошептал Захаров.

Его руки тряслись, и сам он был похож на студента-медика, которого впервые допустили к участию в операции. Впрочем, может быть, так оно и было. Я понятия не имела, по какой программе учились в университете врачи в это время. Что же касалось его нынешней практики, то вполне возможно, что он не оперировал вообще или ограничивался самыми простыми операциями. Тогда то, что происходило сейчас, для него действительно шок.

— Так у его сиятельства хотя бы появился шанс, — откликнулась я. — Пусть маленький, но шанс.

Я мысленно пыталась убедить себя, что с моей стороны это не было эгоизмом. Что я не пыталась таким образом избавить себя от мук совести.

Я вымыла руки, потом то же самое сделал Захаров. И когда мы стояли в шаге друг от друга у таза с водой, он задал тот вопрос, без которого в этой ситуации было не обойтись.

— Мне бы хотелось знать, Анна Михайловна, как вы смогли всё это сделать? — он мотнул головой в сторону лежавшего на столе пациента. — Я могу допустить, что вы смогли правильно поставить диагноз после чтения медицинских книг и журналов. Но операция — это же совсем другое! Ее невозможно провести, не имея соответствующей практики! Даже я после четырех лет учебы на медицинском факультете не взялся бы за нее! Подобное могут делать только те, кто продолжил учебу, много практиковался, сдал специальные экзамены на получение степени доктора медицины!

Я изначально понимала, что такой вопрос возникнет. И не только у Захарова, но и у многих других людей, прежде всего — у членов семьи Туманского.

Но я не знала, как на него ответить. Открыть свой главный секрет? Что на самом деле я вовсе не Анна Ларина. И что попала в это время из другого века.

Да, я могла бы это рассказать. Но разве бы кто-то в это поверил? Да меня сочтут сумасшедшей и запрут в желтом доме. Значит, оставалось стоять на своем и убеждать всех, что для проведения этой операции мне хватило исключительно теоретической подготовки. Это выглядит куда реалистичнее, чем правда.

— Возможно, вы просто не слишком хороший врач? — спросила я.

Да, это было жестоко по отношению к милому и безобидному доктору Захарову, но мне захотелось хоть как-то его встряхнуть. Потому что у него явно был потенциал хорошего врача, но он почему-то бездарно его растрачивал.

Он был слишком осторожен, слишком консервативен. Возможно, это были неплохие черты, но в условиях, когда медицина так быстро менялась в силу едва ли не ежедневных открытий, капелька любознательности ему бы совсем не помешала.

Он ошарашенно посмотрел на меня, и в глазах его за стеклами очков мелькнули слёзы.

Мне стало стыдно за свои слова, но так я хотя бы отвлекла его от обсуждения моей медицинской квалификации. Потом я извинюсь за то, что обидела его. А сейчас мне нужно думать о том, как победить инфекцию, обезвоживание, низкое давление, тромбоз и эмболию.

Я открыла двери ровно в тот момент, когда за ними появилась Татьяна Николаевна. И когда она увидела лежавшего на столе брата, глаза ее округлились от ужаса.

— Вы что, резали его? Да как вы посмели? Кто дал вам такое право?

Она была права — такого права у нас не было. Мы должны были получить разрешение на операцию у его родных. Но я слишком хорошо понимала, что такого разрешения мы бы ни за что не получили.

— Да вы же убили его! — закричала она и попыталась переступить через порог. — И я потребую, чтобы вас за убийство судили!

— Его сиятельство жив и нуждается в покое, — я преградила ей дорогу. — И чтобы не допустить заражения, подходить к нему можно только в стерильной одежде и с хорошо вымытыми руками. Так что я не могу вас к нему впустить. А что касается убийства… Его пытались убить не мы, а кто-то другой. Тот, кто ночью уронил на его кровать тяжелые часы. Вы же не думаете, что они случайно могли упасть сами?

На какое-то время от возмущения она потеряла дар речи и так и стояла с открытым ртом. Но потом пришла в себя.

— Что же вы молчите, Василий Петрович? Почему вы позволяете этой девице тут распоряжаться? Кто здесь доктор — вы или она?

Захаров снова начал протирать стекла очков.

— Право же, Татьяна Николаевна, я уже не уверен, что смогу правильно ответить на этот вопрос.

Она непонимающе нахмурилась, и на лбу ее пролегли глубокие бороздки.

— О чем вы говорите? Ведь это же вы проводили операцию?

Захаров растерялся еще больше. Я понимала, в какое сложное положение я его поставила. Он же не только позволил мне провести операцию, но еще и участвовал в ней.

Впрочем, Туманская всё поняла по его лицу.

— Но это же безумие! — охнула она. — Судя по тому, что рассказали слуги, моему брату нужен был священник, а не врач.

Я только после ее слов поняла, что уехавший за батюшкой Муромцев до сих пор не вернулся. Может быть, духовник его сиятельства был не из Павловска?

— А вы, мадемуазель Ларина, — повысила голос Туманская, — немедленно убирайтесь отсюда!

— Я не могу сейчас отойти от его сиятельства, — твердо сказала я. — И если вы не хотите убить его, позвольте мне продолжить его лечение.

Татьяна Николаевна перевела взгляд на Захарова, а тот вздохнул:

— Будет лучше, ваше сиятельство, если мы позволим Анне Михайловне закончить то, что она начала. И взять на себя всю ответственность за то, что случилось.

Мне хотелось возразить ему, что ответственность за случившееся, прежде всего, лежит на том, кто покушался на жизнь графа. Но я не должна была отвлекаться на споры.

Прежде всего графа нужно было осторожно переложить на кровать. Для этого я заставила нескольких слуг тщательно вымыть руки и надеть чистые рубахи. В послеоперационном периоде нет мелочей.

А после того, как Туманский оказался на кровати, я велела поднять ее ножной конец и подложить под него кирпичи. Это должно обеспечить централизацию кровообращения.

— И никакой еды и воды! — строго сказала я слугам. — Любое питье может вызвать рвоту и расхождение швов.

Воду я буду давать ему сама минимальными порциями. А еще хинин в качестве внутреннего антисептика. И контролировать пульс и температуру.

Я попросила Устинью прокалить утюгом белую тряпочку, потом соорудила из нее повязку и наложила ее поверх шва.

— Мне нужно будет давать его сиятельству обезболивающее, — обратилась я к Захарову. — Если позволите, я воспользуюсь тем, что было у вас в саквояже.

Когда граф очнется, он будет сходить с ума от боли, которая усиливает шок и мешает заживлению.

— Делайте что хотите, Анна Михайловна, — устало бросил Василий Петрович.

Он собрал свои инструменты и пошел прочь, не оборачиваясь.

Туманская заявила, что ей стало дурно, и удалилась в свою комнату, потребовав, чтобы горничная накапала ей валериановых капель. И только тут я заметила стоявших в стороне Валерию и Веру. Они буравили меня взглядами, в которых удивление смешивалось со страхом.

— Вера Александровна, могу ли я поговорить с вами? — спросила я.

Она неуверенно кивнула и прошла со мной в мою комнату. Спальню же его сиятельства я снова закрыла на засов изнутри.

— Простите, что обращаюсь к вам за помощью, Вера Александровна, но я не знаю, кому еще в этом доме я могу доверять.

Она вздрогнула, но, кажется, не удивилась.

— Неужели вы в самом деле сами делали дядюшке операцию? — в ее голосе мне послышалось восхищение. — Но разве этому учат на курсах сестер милосердия?