Глава 59

— Как бы странно это ни звучало, но так вышло, что ему самому потребовалась медицинская помощь. Мы так торопились приехать сюда, что кучер в темноте не разобрался и свернул не туда. Экипаж упал в кювет. Оглобли оказались сломаны, но лошади не пострадали. А вот батюшка — да. И это произошло далеко от жилых домов. До ближайшего мне пришлось идти пешком, чтобы добыть другой экипаж и отвезти отца Андрея обратно домой. А потом еще съездить за врачом для него.

— Отец Андрей живет не в Павловске?

— В Петербурге. Он переехал туда с семейством год назад, когда его назначили настоятелем только-только построенной церкви Благовещения Пресвятой Богородицы. Дядюшка не пожелал менять духовника и на исповедь обычно ездит в столицу.

— А сами вы во время этого происшествия не поранились? — спросила я.

Я только сейчас заметила ссадину у него на лбу — она была почти скрыта прядью темных волос.

— Не стоит беспокоиться, — он устало улыбнулся. — Из последствий — лишь небольшое головокружение.

Я нахмурилась.

— Нельзя относиться к этому столь легкомысленно. У вас могло быть сотрясение мозга.

Он взмахом руки заставил меня замолчать.

— Сейчас вам следует позаботиться о моем дяде. Можем ли мы сделать для него что-то еще? Пригласить, наконец, более квалифицированного, чем Захаров, врача?

Но я покачала головой. Какого бы врача они ни пригласили, он не поймет того, что я сделала. И наверняка станет настаивать на мерах, которые в этой ситуации будут недопустимы. Всё это может лишь перечеркнуть то, что уже было сделано.

— Значит, мы вынуждены довериться вам? — хмыкнул он. — Тогда позвольте мне, Анна Михайловна, задать вам один вопрос.

Я напряглась. Не приходилось сомневаться, с чем будет этот вопрос связан. На его месте я бы тоже его задала. Как уже задал его Захаров.

— Насколько я знаю, чтобы стать таким врачом, как Василий Петрович, нужно учиться пять лет — в течение первого года изучают философские науки, а в течение последующих четырех — медицинские. А чтобы стать доктором медицины — сдать дополнительные экзамены, написать и защитить научную работу.

Он вопросительно посмотрел на меня, и я кивнула. Да, именно так и обстояло дело с медицинским образованием в этом времени.

— Хорошо, — согласился он. — Но только что вы сказали, что ни один из таких людей, которые прошли столь серьезную подготовку, не сможет сделать для моего дяди больше, чем делаете вы.

Он подбирался всё ближе и ближе к запретной теме. А мое сердце стучало всё громче и громче.

— Так откуда же у вас взялись подобные знания? И не просто знания, а еще и навыки, для которых нужна немалая практика. Только не говорите, что вы прочли всё это в журналах! Невозможно, лишь начитавшись книг, провести такую серьезную операцию!

Мне потребовалось опереться на спинку кресла, чтобы не упасть. Вот этот вопрос и прозвучал. И мне нужно было как-то на него ответить.

Но я изначально понимала, что однажды это случится. Избежать этого можно было только одним способом — никому не показывать свои медицинские знания. Забыть всё то, чему меня когда-то учили. Забыть «Факультетское обещание», которое я давала при получении диплома врача. Забыть годы практики в госпиталях и больницах.

И мне нужно было быть безучастной, когда кто-то рядом нуждался в моей помощи. Не зашивать рану Веры, не делать операцию графу Туманскому. Тогда, возможно, я смогла бы сохранить свою тайну.

Но врач всегда остается врачом. И это правильно.

Да и в чём они могут меня обвинить? Да, возможно, в умышленном причинении вреда его сиятельству — или какие тут статьи закона существовали?

Но они вряд ли догадаются, что я попала сюда из другого века. А рассказывать об этом сама я не собиралась. Если я признаюсь в этом, то меня точно отправят в желтый дом, а там мои знания точно никому нужны не будут.

— Но всё именно так, ваше сиятельство, — сказала я. — Вы можете верить или не верить мне, но ничего другого я вам сказать не могу.

Он собирался мне возразить, но тут дверь гостиной распахнулась, и на пороге мы увидели взволнованную Веру Александровну.

— Дядюшка пришел в себя! — выдохнула она.

Мы побежали в спальню графа. Глаза Георгия Николаевича были открыты, и он обводил ими комнату.

— Часы! Я помню, что на меня упали часы. Какое странное дело, не правда ли?

— Вам не следует сейчас об этом думать! — торопливо заговорила я. — Вам нужно отдыхать и набираться сил. Нет-нет, не шевелитесь!

— Мне отчаянно хочется пить, Анна Михайловна! — он облизал пересохшие губы. — Почему мне не дают пить?

Я поднесла ложку с водой к его рту. Но ему хотелось большего.

— Это какое-то издевательство, голубушка, — он попытался покачать головой и тут же слабо застонал.

Глаза его еще были мутными, будто подернутыми пеленой. Но зрачки уже сузились. И его блуждающий взгляд пусть и с трудом, но сфокусировался на мне.

— Потерпите, ваше сиятельство, — я прижала ладонь к его плечу, не давая ему пошевелиться. — Сейчас вам нужно только спать.

Он неожиданно послушался и закрыл глаза. Для протеста у него было еще слишком мало сил.

В течение двух следующих суток я меняла ему повязку дважды в день, промывала рану слабой хлорной известью, поила с ложечки и делала клизмы. Он переносил эти процедуры, испытывая не только физическую, но и душевную боль. Ему было непривычно находиться в столь зависимом положении. И я не сомневалась, что он предпочел бы, чтобы у его постели сидел Захаров или другой мужчина. Но я посоветовала ему забыть на время о стыде. Я была врачом, а он — пациентом.

На третьи сутки я дала ему бульон и извлекла дренаж. И мы с ним радовались этой маленькой победе.