Глава 14

За всеми этими заботами я и забыл о своих орловских друзьях. Они пропали, в мае, как обещали, не появились, а знать о себе не давали. Нет, вспоминал я о них, конечно, но так, мельком — сборы, то, се.... Взрослые ребята. Что в столицу двинуть передумали — бывает. Тут глаза загорелись, а вернулись домой — другие перспективы нарисовались. Родители, к примеру, в помощи нуждаются. Бабушке в деревне тридцать соток огорода обрабатывать некому. Лето ведь... Много причин бывает, чтобы не делать задуманное.

И вот вдруг появился Витя Мельник. Нет, никакой неожиданности, позвонил, предупредил. Просто в прошлый раз я им настрого заказал приезжать как снег на голову. Мало ли какие обстоятельства могут возникнуть. Дамы табуном ходят, глаза норовят выцырапать! Вот парень и позвонил. Сказал только, что по делам будет, друга сопроводить надо. Вот именно такими словами. Странно даже. Приедет, узнаю, что это такое и зачем понадобилось.

Мельник вошел первым, сухо поздоровался. На парня, который стоял за его плечом, я сначала даже не посмотрел: потянулся к выключателю. Зато потом увидел. Среднего роста, стрижка короткая. Рубашка голубая линялая, в плечах тесная. Наверное, до армии носил. Странное дело, до ковидных времен, когда все поголовно в намордниках ходили, далеко еще. А у этого маска марлевая до глаз натянута, и дополнительно солнцезащитные очки чуть не половину лица закрывают. Человек-невидимка прямо. Впрочем, рука у него вполне обычная оказалась. И запах... Вы в гнойной хирургии бывали? Или случалось открывать пакет с мясом, забытый на месяц в холодильнике? Вот от него таким душком потянуло.

— Проходите, давайте позавтракаем, — позвал я их на кухню. — Могу разогреть макароны с сосисками. Или яичницу поджарить.

— Да мы поели уже по дороге, не стоит. Чаю разве что, — отозвался Витя. — Слушай, Пан, тут такое дело... Чтобы хороводы не водить... Вот Костик, — он показал на молчаливо сидящего товарища, — у него после ранения лица, гноится, никак не заживает. Выхаживали, да всё без толку. Комиссовали и выписали на гражданку долечиваться. А у нас то же самое. Деньги тянут, то на одно, то на другое. А вылечить не могут. А откуда те деньги брать? У него мать одна, уборщицей за девяносто рублей работает, родни никакой. Вот мы решили... Ты там в верхах крутишься, надо пацана устроить в больничку хорошую. Поможешь? Он же воевал, награды... — и он посмотрел мне в глаза таким тоскливым взглядом, что у самого что-то там защипало.

— Что ж ты вчера не сказал? — я сжал кулаки, на полу жалобно звякнула упавшая чайная ложка. — Я бы узнал, что и как. Как дети малые, честное слово! Вот приедем к Пану, он всё устроит...

— Пойдем, Мельник, — Костик резко встал, так что табуретка отскочила, и пошел в прихожую. — Сами разберемся, — сказал он, не поворачивая головы.

— Сядь уже! Как восьмиклассница, обиды тут устраиваешь! — остановил я его, да и начавшего вставать Мельника тоже. — Есть выписки, снимки, карточка?

— Вот, — Витя полез в сумку. — Здесь всё.

Я посмотрел бумаги. Выписка из военного госпиталя в Ташкенте. Ага, афганец. Теперь стало понятнее. Эпикриз из областной больницы в Орле, еще один оттуда же, карточка из поликлиники. Остеомиелит, лимфаденит, свищи... Жопа, короче. Лечить это и вправду можно очень долго, и всё с нулевым результатом.

— Перевязку сделать? — спросил я, собирая документы в кучу.

— Да я сам, — сказал Костик, выставляя вперед руку, будто отгораживаясь от меня.

— Другой бы спорил, — буркнул я. — Короче, где тут что, Мельник покажет, ешьте, что в холодильнике найдете. А я займусь вашими проблемами. Или уже нашими.

Я пошел к телефону, открыл записную книжку, разыскал нужный номер.

— Екатерина Тимофеевна? Панов беспокоит. Вы на месте будете? Сейчас подъеду. Да, срочно.

* * *

Почему я к Дыбе обратился? А всё просто: надо пробовать добиться результата малыми силами. Зачем мне тревожить больших людей? Им, конечно, ничего не будет стоить устроить кого угодно в любую больницу. Так ведь «чазовы» спросят потом, не забудут об услуге. Вот не получится с начальницей — тогда повыше обращу взор.

Дорогая моему сердцу главная врачиха ликом была хмура, брови насуплены, губы поджаты. Хоть и напомажены по самое немогу... Что-то читала, занеся над бумагой шариковую ручку, прямо как палач свой топор. Когда я поздоровался, приоткрыв дверь, она лишь махнула рукой, мол, проходи. Голову даже не подняла. Минут через пять только выпрямила спину, потянулась, и сунула бумаги, в которых так не сделала ни одно отметки, в выдвижной ящик.

— Ну что у тебя, Панов? — спросила она.

— Екатерина Тимофеевна, у меня просьба. Надо одного парня, комиссованного из армии, устроить в госпиталь для ветеранов. Остеомиелит верхней челюсти после огнестрельного ранения. Гниет весь.

— И как ты себе это представляешь? И почему в госпиталь, а не в ЦКБ сразу?

«Дыба» еще больше нахмурилась. Вот привез я ей проблемку.

— Представляю просто. Вы — главный врач. Знаете других главных врачей. И начальника госпиталя тоже. И они вам не откажут. А не в ЦКБ, потому что у них опыт лечения этой патологии больше.

— Что на него есть? Показывай, — велела она чуть раздраженно.

Я достал куцую стопочку выписок и отдал ей. Пару минут она читала их, потом снова пересмотрела бумаги из Ташкента. Отложила в сторону, пододвинула блокнот.

— Умники, блин... — заворчала Дыба, роясь в записной книжке. — Всё они знают, только чуть что — вытри носик, Екатерина Тимофеевна...

Наконец, она нашла нужную запись, и, прижимая разворот, чтобы не закрылась страница, набрала номер.

— Галина Захаровна? — в ее голосе появилось отсутствовавшее до этой секунды дружелюбие. — Дыбенко Екатерина Тимофеевна. Да, из ЦКБ. Не откажите в просьбе, надо посмотреть мальчика одного. Остеомиелит. Верхнечелюстной. После огнестрельного ранения. Комиссован, да. И что? Военные лечили, да недолечили. Теперь наша очередь. Отлично! Спасибо, с меня причитается!

Она положила трубку, зачем-то посмотрела на свои ногти. Красный лак так и бросался в глаза. Подняла взгляд, и на мой немой вопрос сказала:

— Что сидим? Берем блокнотики и ручечки, записываем! Или своего нет, угостить надо?

— Есть у меня и то, и другое, — я достал записную книжку и ручку.

— Не всё потеряно, значит. Лестева, девять. Челюстно-лицевой госпиталь для инвалидов Отечественной войны. Начальник госпиталя Балянская Галина Захаровна. Она до двух на работе. Скажешь, от меня. Понял?

— Абсолютно, — ответил я. — С меня причитается, — повторил я ее фразу.

— Иди уже, — кривовато улыбнулась Екатерина Тимофеевна. — Сочтемся как-нибудь.

* * *

Дальше всё просто. Быстренько метнулся домой и прервал просмотр «Апокалипсиса сегодня». Как раз после вертолетной атаки и слов полковника Килгора о запахе напалма утречком. Мельник пытался протестовать, но я был непреклонен.

— Ребята, вам своя война не стоит поперек горла? Еще про чужую смотреть?

— Так правда же, — глухо ответил Костик. — Мощный фильм.

— После госпиталя посмотришь, кассета моя. Давайте, ребята, активнее. Нас ждут до двух.

— А куда хоть? — с надеждой в голосе спросил Константин.

— Сейчас, секундочку, — я достал записную книжку. — Челюстно-лицевой госпиталь для инвалидов Отечественной войны.

— Так я вроде не... — засомневался парень.

— Вам шашечки или ехать? Лечить будут — и хорошо. А как называется, это вопрос не очень важный. С собой есть во что переодеться? Кружка, ложка, зубная щетка? Трусы, носки, футболки?

— Может, заехать, купить? Я же думал на день-два, консультация...

— Свое дам. Не новое, но чистое. Ты как, не брезгуешь?

— После армейки-то? — усмехнулся прошаренный Мельник.

Короче, снарядили парня быстренько. Да тут на одну рубаху посмотришь, сразу понятно, что богатством не пахнет. Отдал ему тапочки гостевые, треники не ношеные, футболки с трусами. Не бог весть что, но как получилось. Есть возможность — помог. Может, карма улучшится немного? А нет — и ладно.

В госпитале тоже всё прошло как в кино. Саму начальницу увидеть не довелось. Главное, ценные указания были даны, Костика посмотрели аж целых два военных доктора, и отправили оформляться на госпитализацию.

Мы вышли с Мельником на улицу и побрели к проходной, ибо на территорию нас даже на красивой машине не пустили. Сапоги, что с них взять. Хоть и в белых халатах.

— Какие планы? — спросил я Мельника, когда мы поехали в сторону Донского монастыря.

— Да пойду на скорую устраиваться завтра. Работа у меня в Орле — шлак, общага — одна пьянь, и перспектив никаких. Да и поговорить почти не с кем.

— А Дима?

— Так он уже давно в Москве, в ментовке служит. В Пролетарском РУВД.

— Недалеко, можем заехать.

— Нет, пожалуй... Посрались мы с ним немного... Потом как-нибудь. Переночевать у тебя можно?

— Валяй. Поехали, продуктов купим, а то кот с голода умрет. Но перед этим съест нас.

— И охота ему бегать по такой жаре? — Витя кивнул на парня, ровно бегущего по Орджоникидзе вдоль ограды кладбища.

Я мельком глянул на бегуна. А я ведь его знаю. Вспоминал недавно. Шумов, тот самый обладатель коллекции винила. Появилась даже мысль остановиться, поговорить насчет музыки, но я ее отогнал. Скажет «Не интересует» и побежит дальше. Чем я его увлечь могу? Знанием даты смерти Брежнева? А она ему надо? Так что я только угукнул и чуть добавил газу, ускоряясь перед выездом на Ленинский.

* * *

Вечером позвонил Морозов. Мне даже стало стыдно немного: за последнее время я слегка самоустранился от работы в Институте питания. И не то что не до того было, просто вот на стадии подготовки бумажек мой энтузиазм сдох. Никак я себя не мог заставить заниматься этой фигней. То, что в мое время занимало три секунды редактирования таблицы, здесь выливалось в перепечатывание всего листа на машинке и рисование этих таблиц вручную, под линейку. Ладно, я этим не занимался. Но всё равно.

— Давай завтра с утра к нам, — сказал он. — Прогоним еще разочек доклад начальству, потому что к тринадцати часам едем к Евгению Ивановичу. Всё понял?

— Всё, утром буду.

Отлично, работа двигается. Надеюсь, Чазов будет доволен результатами. Вернее, он уже доволен, о ходе исследования ему докладывали, но итог — всегда приятно. А когда начальнику хорошо — и подчиненным может достаться пряников. Напечатают еще несколько статей. Опять же, в «Ланцете» можно отметиться. А в «Нэйче» их буржуинский ничего посылать не будем, раз они нас продинамили. А вот интересно, могут дать кандидатскую степень без защиты? Вместе с институтским дипломом? Смешно, конечно. Просить не буду. Я точно знаю: без ученой степени можно прожить долго и счастливо. Сам пробовал. Вообще этот факт на самооценку не повлиял никак.

Чтобы не спешить с утра, погладил рубашку и брюки с вечера. Мельник, молча наблюдавший за мной, не выдержал и спросил:

— На свидание собрался, что ли?

— Хуже. На свидание достаточно свежих носков без дырок и чистых трусов. Можно не гладить ничего даже. Тогда даме будет в сто раз приятнее блистать рядом с тобой красотой безо всяких помех. Это на работу.

— Знаешь, мать любит рассказывать про мужика из их деревни, который учиться пошел. Мол, пообещал, что будет это делать до тех пор, пока за каждое его слово не начнут давать рубль. Жили они бедно, отца на войне убили, голод, одежды нет. А он после школы в техникум пошел. Мать его умоляла пойти работать, а он не послушал...

— Ну, и чем кончилась история? — спросил я, когда пауза в рассказе слегка затянулась.

— Профессором стал в Киеве. Мать к себе забрал.

— Американская мечта на советский лад, — оценил я повествование. — Трудись упорно и будет тебе счастье. А ты к чему это рассказывал?

— Так и ты, видишь, учился и получил квартиру, машину, и на работу ходишь в рубашке с галстуком.

— Не совсем верно. Мне повезло, считай. Будто в лотерею выиграл. А с галстуком и на сто десять рублей зарплаты на работу ходят. Ладно, чтобы с утра не забыть. Вот тебе ключ запасной, когда вернусь, не знаю. Еду найдешь сам. Придешь раньше, не сочти за труд, покорми кота. Его рыба отдельно в холодильнике, только всю не давай. Если ты не против, я спать.

* * *

Вы знаете, способ быстро расположить ложку в мойке так, чтобы в нее попала струя воды и брызги полетели во все стороны? Кто начал рассказывать про метки и многократные тренировки, проиграл. Достаточно подойти и открыть вентиль в единственной глаженой рубашке. Ложка сама подтянется на нужную позицию и усилит напор до необходимой кондиции. Пришлось срочно сушить одежду утюгом.

Глядя на Чазова, трудно было понять, в каком он настроении. Помариновали нас в приемной немного, но это обычное дело. К середине дня график в любом случае сдвигается.

Академик послушал Морозова, покивал итоговым цифрам. Результат оказался довольно ошеломляющим, теория ложилась в факты без изъянов. Я сидел в стороне и пытался не отсвечивать. Спросят — скажу, а с инициативой лезть нечего. Ибо она, как известно, оборачивается против самого инициатора.

Побывав в Таиланде, я удивился одной вещи. Среди местных найти любую помощь крайне просто — надо всего лишь показать человеку, что ты в этом нуждаешься. Это они карму так поднимают себе для последующих перерождений. Но если не просишь, то они тебя трогать не будут, потому что уважают желание каждого жить как ему хочется. Надо записаться в буддисты, наверное. Как там пел Высоцкий? «Хорошую религию придумали индусы — Что мы, отдав концы, не умираем насовсем».

— А что предложит свежая голова товарища Панова? — вырвал меня из сладких воспоминаний голос Евгения Ивановича.

— Надо работать над схемой лечения, вот наш следующий шаг, — сказал я не раздумывая. — Приоритет в этой области не менее важен, чем открытие. Вместе с антибиотиком и препаратом висмута стоит добавить что-то, снижающее кислотность.

Смотрю, начальник согласно кивает. Морозов молчит, потому что всё идет по плану Б. Что же вы думаете, мы про это не говорили? Если бы меня не спросили, он бы сам про это сказал, только чуть позже.

— Есть же оксиды магния и алюминия... — припомнил Чазов.

— Да, Маалокс и Альмагель. Отличные препараты, — согласился я. — Но я немного о другом. Совсем недавно, в семьдесят восьмом вроде бы году, шведы из «Астры» запатентовали химическое соединение, которое назвали омепразол. По словам представителя компании, это и есть искомый препарат. Как они сказали, блокатор протонной помпы. Но до производства лекарства на его основе еще далеко. Идут вялые исследования.

Ага, заинтересовался. На страничке перекидного календаря записывает. Ну всё, сейчас полетят бравы молодцы на лихих конях искать шведский патент и будет у нас советский блокатор протонного насоса раньше на несколько лет. Не знал я только, что меня сейчас в эту кавалерию запишут.

— Хорошо. Надо посмотреть. Вы, Панов, отправляйтесь в патентную библиотеку, ищите там всё про этот омепразол. Жду от вас, — кивнул он Морозову, — докладную записку. Недели вам хватит? — он чиркнул еще что-то на календаре. — Теперь о хорошем. Пришло приглашение для участия в международной конференции. На вас, Игорь Александрович, и вас, Андрей Николаевич. Цюрих, конец октября. Готовьте доклад, с оформлением документов поможем, — Чазов посмотрел на меня внимательно. — Был звонок сверху.

Ага, значит не зря я к Суслову мотаюсь. Юрий Геннадьевич там не зря свой хлеб ест.

* * *

В этот насыщенный день я не только узнал о местонахождении патентной библиотеки. На Бережковской набережной такая находится. Но к этому выдающемуся событию добавился еще и звонок от Давида.

— Привет, не ожидал. На межгород звонок не похож вроде.

— Так я в Москве, — ответил Ашхацава.

— О как! Ты же должен веселиться в Сухуме и окучивать симпатичных девчонок из санаториев. Или что-то случилось?

— Да приехал с дядей Темиром, ему в больницу ложиться.

— Хуже стало?

— Нет вроде, но он договорился обследоваться, посмотреть, как идет процесс.

— Так он у тебя?

— Какое там! Умчался по своим делам, сказал, утром вернется.

— Так давай ко мне! Хоть поешь чего-нибудь человеческого, макарон с сосисками, что ли. А то у себя там захирел на хинкалях с хачапурами.

— Пиво брать?

— Это такой риторический вопрос? На троих только бери, у меня тут в гостях парень из Орла.

* * *

Мы сидели у открытой балконной двери и лениво попивали пиво с вяленым лещом. Это был мой вклад в дружеские посиделки. Давид, веселый и загоревший, описывал практику в сухумской горбольнице, Мельник интересовался статями молодых абхазок, с которыми по уверениям Ашхацавы все было на пятерку. Помимо местных жителей, в рассказе присутствовали раскованные туристки из Москвы, Ленинграда и даже почему Мытищ. Всех их Давид смог очаровать своей широкой кавказской натурой, объятия нижних конечностей распахивались сами собой.

— Как же Сима? — поинтересовался я насчет бывшей пассии.

— А что Сима? — ненатурально удивился «князь». — С нее не убыло, перезванивались через день. Звал к себе, обещал отдых на озере Рица, но у нее тоже практика в московской больнице. Да и родители без энтузиазма отнеслись.

— Так вы не расстаетесь?

— Мы женимся! — уверенно произнес Давид.

Тут я, конечно, обалдел.

— Серьезно?

— Серьезней некуда. Мне московская прописка нужна, чтобы зацепиться с распределением за столицу. Я поработал в Сухуми и скажу тебе — спасибо, не надо. Курортная медицина там на уровне, но что делать остальные 7 месяцев? Смотреть на шторма и прописывать анальгин старушкам? Сплю и вижу. Можно, конечно, посмотреть на операционную, в которой сам Вишневский у стола стоял, но поверьте, она ничем от остальных не отличается.

— А Сима в курсе твоих матримониальных планов? — поинтересовался я.

— Еще нет, но за ней дело не станет, — Давид полез в карман, достал оттуда золотое кольцо с бриллиантом. Карата так на два, — Смотрите! Дядя Темир подогнал.

Мельник заинтересовался, взял в руки, попробовал камень на бутылке с пивом.

— Настоящий?

— Аккуратнее, — Давид забеспокоился. — Выпадет еще.

— И когда собираешься делать предложение? — я задумался, говорить Ане о планах друга, или промолчать? Передаст все сестре — а Серафима возьмет и откажет Давиду. Так-то муж из него выйдет хреновый. Если хотя бы половина того, что он рассказывает про свои каникулы в Абхазии — правда, то московским медсестрам, фельшерицам, докторицам стоит приготовиться. Нет, не буду ничего говорить — пусть сами разбираются. Небось Сима не первый год знает Давида, все его плюсы и минусы... Но я бы посмотрел на еврейско-абхазскую свадьбу. Должно быть весело.

— Ближе к концу года, — Ашхацава убрал кольцо, достал белый почтовый конверт. — Надо еще понравиться родителям Голубевой. Они меня считают неперспективным. Смотрите.

Жестом фокусника Давид достал из конверта четыре билета с печатями.

— Пугачиха! С Раймондом Паулсом. Совместный концерт в ДК МАИ.

— Тоже дядя Темир?

— Он.

— А почему какой-то вшивый ДК? — я взял билеты, рассмотрел. Все верно, авиационный институт.

— Что значит вшивый? — обиделся Давид. — Да там крутой концертный зал на тысячу мест! Хотел тебе с Аней предложить, парное свидание, все дела, но тебе-то во «вшивый» ДК небось пойти не захочется... — подколол меня «князь».

— Да уж как-нибудь переживу, — покивал я. — Подавлю подушку, поразглядываю голых велосипедисток из Англии, — я небрежным жестом достал плакат «Квинов», распахнул его. — Перед заездом на стадионе «Уэмбли», город Лондон.

Глаза Мельника остекленели, даже привыкший ко всему Давид открыл рот.

— Дай! Это... тот самый?! Где?!

— Что? Не слышу! Какой-то шум в ушах.

— Пан!!!

— «Я в восьмом ряду, в восьмом ряду», — я помахал плакатом перед носом вскочившего Ашхацавы. — «Меня узнайте мой маэстро...»

* * *

После того, как все пиво было выпито, лещ съеден, а британские велосипедистки в лице советского жюри из трех нетрезвых парней получили свои баллы на конкурсе красоты, разговор свернул на политику. Я даже сначала не понял, как такое случилось. Давид обратно в Москву ехал на поезде, попутчик включил «вражьи голоса» на радиоприемнике — друг наслушался всякого разного. Начал нам пересказывать. В первую очередь про Польшу. «Солидарность» против какого-то Кани — первого секретаря пшекского ЦК. В правительстве уже фигурирует Войцех Ярузельский и дело идет к военному положению. Но еще не дошло. Весь вопрос стоит так — с советскими танками или без.

— Первая отвалится Польша, — размахивал плакатом подвыпивший Давид. — Тридцать пять миллионов жителей спят и видят в гробу это социалистическое братство. Никакими танками их не удержать. Потом отвалится Чехословакия и Венгрия. Думаете, они забыли 68-й и 56-й год? Варшавскому договору хана. В центральную Европу зайдут американцы с англичанами. Привет, НАТО.

Я поразился точности прогноза. Все ведь так и будет.

— Потом Прибалтика. Знаете, как нас там не любят?

— Слушай, Давид, харэ гнать на Союз, — набычился Мельник. — Я за него кровь проливал. Поляки, хрен с ними, пусть проваливают. Не велика потеря. А Союз мы разваливать не дадим! Не ты строил — не тебе ломать!

— Но жить-то мне!

— А что, поди плохо живешь?!

— Плохо! Вот где жизнь! — Ашхацава помахал еще раз велосипедистками, — Где хочешь селись, никаких тебе выездных комиссий и парторгов, прописок. Во что хочешь верь. Дефицита никакого!

— Кроме денег, — пошутил я, но меня даже не услышали.

— Под американцев, значит, лечь? — Мельник поперевертывал бутылки, но все они были пустыми.

— Свобода!

Давид уже был на своей волне, никого не слушал.

— Хочешь идти в политику? Пожалуйста. Журнал свой открыть? Про тяжелый рок? Хоть десять штук...

— Ты смотри как его понесло, — Мельник повернулся ко мне. — Вроде еще даже до водки не дошли.

— Если бы дошли, — вздохнул я, — у Давы бы уже Абхазская народная республика образовалась. И сказал Исав Иакову:

«Я обессилел от голода, дай мне немного этих красных бобов. Но Иаков ответил: „Продай мне твоё право первородства“.

„Я умираю от голода, — сказал Исав, — и если я умру, то к чему мне богатство моего отца? Я отдам тебе мою долю“. Но Иаков сказал: „Сперва поклянись, что отдашь“. Исав поклялся Иакову и продал ему свою долю богатства их отца. И тогда Иаков дал Исаву еды и хлеба. Исав поел, попил и ушёл и пренебрёг своим правом первородства». Библия, Бытие, главу и стих не помню.

Оба парня обалдело на меня уставились.

— О чем это ты? — первым пришел в себя Ашхацава. — Бытие какое-то...

— Это я о тебе и твоей «похлебке», Дава.