Глава 16

Народу возле ДК МАИ — будто бесплатно раздают нечто дефицитное. Еле воткнулся, чтобы припарковаться. Прямо в миллиметре от зеркал заднего вида, что с одной стороны, что с другой. Хорошо хоть ума хватило сначала всех высадить, а потом втискиваться.

Лишний билетик спрашивали так часто, что я даже перестал обращать на эти вопросы внимание. Аня взяла меня под руку и крепко сжала предплечье.

— Ты, Андрей, больше так не шути. А то я ведь поверить могу. Ты же знаешь, какими настойчивыми бывают еврейские девушки?

— Виноват, исправлюсь, — стандартной армейской отмазкой ответил я.

Внутри всё отличалось от уличной толчеи. Практически повторяло променад в оперном театре, когда дамы демонстрируют спутников и наряды. Только глупые мужчины думают, что женщины наряжаются и красятся ради них, любимых. Всё это они делают против других баб. Если что, это не я сказал. Только процитировал.

Вот и мы шли себе спокойно, стараясь не терять из виду Давида с Симой. А даже если бы и так, ряд и место мы помним. Идем, никого не трогаем, беседуем о всяких приятных мелочах и пытаемся наслаждаться жизнью на полную катушку.

И вдруг к Ане поворачивается сестра, начинается что-то шептать на ухо, делая квадратные глаза. Подруга ахает: «Еще одна?! Силен!». Смотрит на меня с восторгом, пытается развернуть в сторону. Ой-ой-ой, что-то происходит, мы плавно поворачиваемся влево и раздается восклицание Давида:

— Шишкина, ты?

Оказывается мы шли наперерез курсу Елизаветы Николаевны, старательно разглядывающей стену Дома культуры и не обращающей внимания на недоумение спутника — прямо актер Гойко Митич в полный рост. Узкое, «индейское» лицо, хищный нос. Лет сорока. Белый костюм с черный бабочкой. Прямо ой-ой-ой второй раз. Лизун тоже приоделась. Платье красное с открытыми плечами и большим декольте, украшения с брюликами. Шишкина с Азимовой ревниво заценили друг друга. А ведь они очень похожи. Одного роста, высокая грудь, тонкая талия и длинные ноги... Разница в цвете волос. Одна блондинка — другая брюнетка.

— Привет, — деваться было некуда и я начал представлять дам: — Аня, познакомься, это Лиза, моя однокурсница.

— Здравствуйте, — кивнула свысока Шишкина — Очень приятно. Андрей...— она повернулась к своему спутнику.

— Борисович, — закончил я за нее. — Мы коллеги, я ваш тезка, Андрей Панов, на скорой работаю.

— Знаю тебя, — хмыкнул глава всей цэкабэшной наркологии и сразу перешел на «ты». — Вся Москва уже знает.

Теперь померились взглядами мы. Что-то почуял Борисыч. Интересно, говорила Лизун ему обо мне? Чуйка просто кричала — будут с ним проблемы.

Мы обменялись парой ничего не значащих фраз о предстоящем концерте и разошлись.

— Бывшая твоя, да? — с лица Ани еще не успела сойти торжествующая усмешка и показавшийся мне хищным взгляд. — Она как увидела нас, сразу в сторону начала тащить кавалера своего. Ну я и решила слегка испортить ей праздник. Ты же не обижаешься? — шаловливо улыбнулась девушка.

— Ничуть, солнце моё. Всё правильно сделала. Да, мы встречались, потом перестали.

— А она, значит, на что-то надеялась еще. Держала тебя запасным аэродромом. А тезка этот, он, наверное, на хорошем месте трудится? А то выглядит как минимум лет на пятнадцать старше, но хорош, хорош.

— В ЦКБ работает. Заведует отделением.

— Каким?

— Эй, я сейчас заревную.

— Колись!

— Наркологией. Большой человек — лечит всех деток наших цэкашных старичков.

— Видишь, угадала. Он уже приближается к возрасту, когда не сиськи ищут, а докторшу, которая инсульт распознает.

Мы посмеялись, а я себе заметочку в недрах головного мозга поставил. Анька-пулеметчица прям. Целеустремленная, на конфликт идти не боится, и совсем не простая. А с другой стороны, она сама мне про всё это говорила. Честно и в лоб. Ничего нового. Лишь бы не пыталась выстроить в наших отношениях жесткую иерархию.

Всё кончается, даже плохое. Пошли в зал занять места. Концерт начался с незначительным опозданием, минут двадцать, не больше. Что вам сказать? Никогда себя поклонником Аллы Борисовны не считал. Слишком уж много утюгов были задействованы в тиражировании ее произведений. Хотя не могу не признать смелость в протаскивании на эстраду песен на стихи Цветаевой и Мандельштама, что при советской власти было весьма и весьма. Особенно смачно звучало откровенное «И всю ночь напролет жду гостей дорогих, шевеля кандалами цепочек дверных». Не то у цензоров фантазии не хватило, не то решили, что слушатель не поймет. А ведь фельдшер Капитонова, знаток искусства, весьма авторитетно вещала, что строчка «где к зловещему дегтю подмешан желток» — намек на черно-желто-белый имперский флаг. Но потом на всё это легла гламурная фигня типа мадам Брошкиной и я интересоваться примадонной совсем перестал.

А тут... Прямо каждая песня — в душу. А игра с Паулсом в четыре руки про восьмой ряд и вовсе заставила мои слезные железы выработать некоторое количество лишней жидкости. Эх, ностальгия! Трава зеленая, сугробы глубокие, вкусовые сосочки на языке свежие, эрекция стабильная. Впрочем, последнее обстоятельство вроде и так присутствует. Вычеркиваю.

И ведь работают на сцене, от души стараются! Пот градом от софитов, а поет, и не просто так, номер отбывает. Артистка, короче. Зауважал я Аллу Борисовну. Человек она сложный, так мне с ней на пикники не ездить и детей не крестить. Эта сторона ее жизни мне по барабану.

Если честно, то вот это отношение к работе: умри, но выступи, долго оставалось для меня чем-то вроде легенды. Красивые байки. А потом мне доктор один рассказал случай. Они обслуживали концерт Тины Тернер в Москве. Году в девяносто шестом. Лет шестьдесят ей было, или около того. И тут она заболевает каким-то жестоким гриппом. Температура тридцать девять с хвостом. Коллега говорил, что лицо у нее было серым, как грунтовая дорога в засуху. Отечественные организаторы в шоке: Кремлевский дворец забит доверху, отмена шоу вгоняет их в жестокие проблемы. Однако певица попросила сделать укольчик и пошла работать. Больше двух часов с выходом на «бис». Раза четыре меняла за кулисами мокрую насквозь рубашку и снова шла на сцену. Сумасшедшие люди.

После всего мы погрузились в машину и поехали. Сначала высадили Симу, которую вызвался сопроводить до самых дверей квартиры Давид. По его собственным словам, это могло занять неопределенно долгое время, и ждать его не надо. Другой бы спорил, а мы не стали.

— Куда теперь? — спросил я молчавшую до сих пор Аню.

— А давай просто покатаемся. На Ленгоры поедем.

— Куда прикажете, — улыбнулся я.

Ехать — одно удовольствие. Поздним вечером, стоит только удалиться немного от центра, и начинает казаться, что в городе и нет почти никого, так мало встречается машин. Да и рядом совсем, по Вернадского вернуться к реке, повернуть на свежеобразованную улицу Косыгина — и вот мы на почти пустынной смотровой площадке. Постояли спинами к университету, а лицами к реке. А тут даже свежо слегка стало, иначе чем еще объяснить тот факт, что моя спутница тесно прижалась спиной к фасаду моего организма.

— А ты сентиментальный, Панов, — сказала Аня. Не осуждающе, не торжествующе, а так, констатировала факт.

— С чего это ты взяла? — недоуменно спросил я.

— Сейчас я тебе все по полочкам разложу. Ты постоянно слушаешь грустные песни. То блюзы эти, где негры жалуются на несправедливую судьбу и противную их природе необходимость работать, то какого-то безголосого мужика, от которого невеста с другом сбежала, а потом вернулась в старом синем плаще. А с недавних пор ту же историю, только про Ромео с Джульеттой. И сегодня чуть слезу не пустил на концерте. Признайся, Андрей, плачешь в кино?

— Нет еще, это следующая стадия. А ты?

— Даже над книгами иногда. Только ты никому не говори, это страшная военная тайна. Мне надо поддерживать образ независимой и слегка взбалмошной барышни, а то родители быстренько выдадут меня замуж за старого доцента Рубинчика.

Тут я вспомнил «Гойко Митича». Вот кому Лиза «отдана и век будет верна». Насчет последнего — большие сомнения. Такие яркие девушки принадлежат всем альфа-самцам и никому в отдельности.

— Если что, могу предоставить тебе политическое убежище. За это всего лишь придется убирать в квартире и стирать мои носки.

— А бурные проявления животной страсти входят в условия сделки?

— Естественно.

Аня зябко передернула плечами. Платьице не для конца сентября, хоть и бабье лето.

— Тогда поехали отсюда в более безлюдное место, мне здесь уже не нравится.

Через несколько сот метров я нагло попрал правила дорожного движения и заехал на какую-то парковую дорожку. Там даже фонарь не горел. Далее последовало наше лихорадочное перемещение на заднее сиденье и интенсивное, но осторожное снятие изумительного платья, которому ни в коем случае нельзя было помяться.

Никогда раньше не считал себя поклонником рискованных развлечений в разных неожиданных местах. Придерживался мнения, что дома на кровати комфортнее и приятнее. А все эти примерочные, пещеры со сталактитами, и прочие лесные поляны с неизбежным муравейником под задницей партнерши — для озабоченных подростков и тех взрослых, у которых не хватает денег на гостиницу. А тут на тебе, как меня пробило. Очень неожиданно и интересно. И Ане тоже понравилось, несмотря на неудобную позицию и невольные удары головой о стекло.

После любви мне пришлось выполнять роль камеристки — без посторонней помощи шедевр портняжного искусства никак не хотел возвращаться на предписанные кроем места.

— Может, ко мне поедем? — предложил я, с сожалением глядя на исчезнувшую под одеждой прекрасную грудь.

— Ага, и потом мне надо будет встать в пять утра, чтобы в вечернем платье добираться домой, а после этого клевать носом на занятиях. Мама будет в восторге.

— Жаль, всё так неожиданно началось...

— Поверила я, как же. Ты натуральный кобель, Панов. У тебя презервативы даже в машине есть!

— Все для тебя — рассветы и туманы, для тебя — моря и океаны, для тебя — цветочные поляны, для тебя! — я вдруг вспомнил эталон пошлости из своего времени.

— Андрей, — вдруг очень серьезным голосом сказала Аня. — Пожалуйста, пообещай мне...

— Что угодно, кроме госпереворота!

— Не пой при мне больше, хорошо?

* * *

— А муж у нас кто?

— Волшебник.

— Предупреждать надо.

Примерно такой диалог из знаменитого фильма пришел мне в голову, когда я попал в квартиру Азимовых. А как я там очутился? Меня заманили. На воскресный обед. Аня правильно поняла мой месседж насчет знакомства с родителями — все устроила почти мгновенно. Звонок, адресочек я уже и так знаю — думаю, и соседи меня после драки с бывшим Анечки и выносом двери хорошо запомнили.

Внутри — все тоже на высшем уровне. В прошлый раз рассмотреть все не успел — теперь же обращаю внимание на дипломы на стенах, непростые фотографии.

— И кто у нас папа? — поинтересовался я, отдавая плащ вышедшей меня встретить Анечке. Выглядела она весьма строго — черная юбка, белая блузка с высоким, стоячим воротником. Волосы заколоты наверх, в ушах сережки с бриллиантами. И никакой косметики. Но ей и не надо — природная красота не требует помад и тушей.

— Только по секрету! — девушка приложила пальчик к моим губам. — Я тебе ничего не говорила!

— Естественно.

— Папа в атомном проекте участвовал. У Сахарова работал. Сейчас на преподавательской работе.

Собственно этого Сахарова я получил сразу возможность лицезреть на фотографии в кабинете Азимова. Туда меня привел сам профессор Александр Иосифович — пузатый лысый очкарик, внешне довольно схожий с заокеанским почти родственником, только без нелепой бороды.

Познакомились, поручались. И сразу пожалуйте на экскурсию. «Это Лебедев, лауреат сталинской премии, а здесь академик Гельфанд...». И рядом, конечно же хозяин кабинета. И так на полчаса, без подробностей, но со званиями и несекретными заслугами. Причем представлял он эти персоналии не с придыханием, а как приятелей. И это академиков, а заодно и нобелевских лауреатов.

— Не боитесь держать Сахарова в этом вашем мемориале? — поинтересовался я

— Да они все живы еще, — хохотнул профессор. — А с Андреем Дмитриевичем после того, как его определили в Горький, пока не общаемся. Обстановка не располагает, знаете ли... Хотя кабинет его в институте за ним, даже табличку не убирали.

Александр Иосифович ловко перевел разговор на меня любимого, тем самым показав, что тему Сахарова развивать дальше нет смысла. А там и обед подоспел. В столовой я знакомлюсь с мамой Ани — тоненькой, почти седой женщиной, несмотря на то, что выглядит лет на пятьдесят, не больше.

— Я очень. Очень одобряю вашу... дружбу, — смело выкладывает мне Дина Борисовна. — Предыдущий парень Ани... он был...

— Мама! — подруга вспыхивает маковым цветом, в глазах появляются слезы. — Я же просила!

— Все, все! Могила. Давайте обедать.

Профессор ловко открывает шампанское, разливает по бокалам. Я отказываюсь — за рулем. Но меня дружно уговаривают, обещают вызвать такси. У Александра Иосифовича есть знакомый, который занимается извозом.

Шампанское помогает — все быстро расслабляются, разговор течет непринужденно. На столе появляется бутылка коньяка, вино для дам. Мы приканчиваем мясо по-французски, переходим на десерт. Мое птичье молоко идет на ура, эклеры тоже не остаются без внимания. В какой-то момент я чувствую себя как дома. Умные, эрудированные люди вокруг, атмосфера настоящего семейного застолья.

Дина Борисовна уносит посуду на кухню, профессор уходит перекурить на балкон.

— Мама не разрешает папе дымить дома, — доверительно сообщает мне Аня

— И правильно делает, — я глубоко вдыхаю, решаюсь: — Товарищ Азимова, а у тебя чемоданы есть?

— В каком смысле? — удивляется подруга.

— В прямом. Устройства для переноски личных вещей.

— Е-есть...

— А собрать их долго?

— Панов, что у тебя на уме?!

— Совместная жизнь у меня дома, — я смотрю прямо в расширяющиеся зрачки Ани. — Я хочу, чтобы ты жила вместе со мной.

Этот сильный ход производит неизгладимое впечатление на семейство Азимовых. Аня хлопает глазами, ее мама начинает «кудахтать» и суетиться. Один профессор спокоен как танк:

— Серьезное жизненное решение, молодые люди. Но препятствовать не буду, думаю дочери будет даже полезно узнать, что такое домашнее хозяйство и чем заправляют борщ.

— Сметаной, — хмыкает Аня, внимательно на меня смотрит, кивает сама себе. После чего молча уходит собирать вещи. А я остаюсь рассказывать Александру Иосифовичу и его жене в каких условиях будет жить дочка.

— Двухуровневый пентхаус на крыше, — вру я, не краснея. — Две раздельные ванные комнаты с джакузи.

— С чем?!

— Джакузи. Такая ванна с пузырьками.

Семейство Азимовых отпускает, они весело смеются. Чувство юмора — наше все. Я чувствую, что сделал самое правильное решение в своей жизни.

* * *

Что-то стряслось в датском королевстве. Страшное и ужасное. Сижу на работе, никого не трогаю, медитирую на диванчике в холле. Вдруг встревоженный возглас диспетчера: «Доктор Геворкян, немедленно зайдите к главному врачу!». Авис Акопович молодой ланью промчался по коридору и скрылся в начальственном кабинете. Только для того, чтобы через десять секунд выскочить оттуда крайне встревоженным.

— Быстро, Панов, срочный вызов!

Я забежал в ординаторскую, схватил наш чемодан, и помчался вниз по лестнице. За мной затопал Валентин Ильич. Только в машине доктор сообщил нам маршрут:

— Едем на Кутузовский, к самому.

Один я оказался тормозом и секунды три пытался понять, кто это такой грозный нас ждет в конце. Потом только дошло.

— А мы почему? Вроде контингент... — начал я.

— Вот, можете дотянуться и посмотреть на виновника торжества, — ткнул он пальцем в зеркало заднего вида. — Искали именно вас.

Я промолчал. Нечего распространяться, кого я знаю из звездного семейства. Прикинул только, всё ли есть из спасательного набора, если Галя опять в запой подалась. На месте будет видно. В конце концов, у небожителей всё так же, как и у остальных. Включая отходы жизнедеятельности.

На въезде в двор нас не останавливали, водила только приостановился на секунду, на посту махнули рукой, мол, поезжай дальше. У пятого подъезда зато встретили, фамилии уточнили, в салон заглянули. Вот так будет клиент загибаться, а скорая на пороге топтаться, пока им задницу не обследуют.

Наконец, мы попали в лифт, естественно, с сопровождающим, и поехали на пятый этаж. Вот она, квартира девяносто один, где и живет Ильич Второй. Или Леонид Первый, кому как больше нравится. На лестничной площадке еще один пост охраны. Блин, да тут даже «Машка шлюха» на стене не напишешь! Не говоря уже о дежурной закопченной ложке, торчащей где-нибудь у лифта. Впрочем, такого добра сейчас во всей стране не найти.

Вот эта приземистая пожилая женщина, наверное, домработница. К вождям любят таких набирать: с простыми лицами, отсутствием фигуры и без лишних запросов. Чтобы не думали, а работали. Хотя... Перед прислугой охрана так не тянется. Пардоньте, ошибочка вышла. Это же Первая Леди наша, Виктория Петровна!

Квартира, кстати, обычная, безо всяких колонн и золотой лепнины. Прихожая широкая, потолки высокие, так в начальственных домах это норма жизни. Брежнева-старшая скомандовала: «Пойдемте» и мы отправились по длинному коридору. Судя по его длине, мы уже в четвертом подъезде. Что-то я такое слышал, вроде объединяли квартиры. По факту получилась коммуналка-люкс.

— Галя, доченька, приехали врачи, — объявила нас Виктория Петровна.

— Ой, Андрюша, хорошо, что приехал, — не обращая никакого внимания на сопровождающих меня лиц, сказала принцесса. — Что-то со мной такое... Я же после того раза завязала, а сегодня к маме заехала, а она говорит, я сознание потеряла, — и она заплакала, шумно всхлипывая и вытирая слезы рукой.

Я приглядываюсь к Брежневой. Обмороки и ноги не держат? Походу у дочурки бровеносца алкогольная энцефалопатия. В дальнейшем может подключиться полинейропатия того же происхождения, в результате которой пациент иногда утрачивает возможность ходить вообще.

— Сейчас, Галина Леонидовна, вас доктор посмотрит, — попытался я ее успокоить.

Она наконец нашла носовой платок и вытерла лицо.

— А ты?

— Я здесь, рядом.

Геворкян, конечно, красавчик. Каждый раз наблюдаю как он осматривает пациентов и диву даюсь. Ничего не пропустит, всё попальпирует, постучит, послушает. На кафедре пропедевтики, где этим вещам учат, мог бы мастер-классы показывать. И рефлексы проверит, и еще раз через время вернется. Да, понятно, времени у него больше, чем у загнанного вызовами и бесконечным приемом участкового терапевта. Но само отношение...

— Ну что же, учитывая... анамнез, — при этом доктор обращался не к пациентке, а ее маме, стоящей неподалеку и совершенно по-простонародному мнущей в руках носовой платок, — я бы рекомендовал госпитализацию для наблюдения. В неврологию. Необходимо более глубокое обследование с участием узких специалистов, которые обеспечат подбор терапии, которая позволит избежать подобных... эксцессов в будущем.

Вот последнюю фразу надо бы как-нибудь записать на диктофон и потренироваться самому говорить с этой же интонацией. Ни один артист, даже самый гениальный, с такой убедительностью не сможет произнести подобное. Вот прямо-таки хочется встать и поклониться. Как любят писать низкопробные журнализды, кто бы то ни было с большой буквы. У нас — врач.

Но Виктория Петровна, наверное, имела приобретенный иммунитет к подобным фразам.

— Это может повториться?

— Мы инъекцию для профилактики сделаем, но я...

— Послушайте, — в голосе Брежневой-старшей прорезались генеральские нотки. — Я задала четкий вопрос.

— Вероятность мала, но так как случай первый, надо обследовать детальнее и как можно быстрее, — не сдавался Геворкян. — Я настаиваю на госпитализации!

— Ладно, поедем в ЦКБ, — сдалась Виктория Петровна. — Галя, тебе помочь собраться?

— Я сама.

Ну, встречайте артистов второго плана, фельдшеров количеством два человека. Про укольчик говорили? А не сделали. Непорядок! Так что заголяем ягодицу и вводим магния сульфат. Предварительно погрев ампулу в руках, конечно же. Мы же не садисты. Тут хоть и есть куда всасываться, а рисковать не стоит. Получить клеймо автора постинъекционного абсцесса у дочери генсека не очень-то хочется.

Уже в машине, когда мы ехали по Кутузовскому, Галя, лежавшая на носилках, поманила меня пальцем. Я наклонил голову, и она довольно громко прошептала:

— Андрюша, меня в какое отделение?

— В неврологию, Галина Леонидовна.

— Сколько раз тебе говорила так меня не называть!

— Но я на работе, по другому никак.

— Ты мне коньячку купить можешь? Маленькую бутылочку? Я бы вечером в чаёк добавляла, чтобы спалось получше.

Краем глаза я заметил тщательно давящего улыбку Валентина. Ну да, я и сам еле сдерживаюсь.

— Никак нельзя. Припадок из-за бухла и возник.

— Да что... — тут Галя замерла и замолчала, устремив взгляд ввысь. Секунд через десять она продолжила как ни в чем не бывало: — ...понимаешь. Ничего не будет, я тебе говорю.

— Авис Акопович, у пациентки абсанс, — сообщил Валентин.

— Включай мигалку, сирену, бегом! — скомандовал Геворкян водителю. — Быстрее, не тормози!