Глава 17

Только кремлевская «скорая» будет везти пациентку после абсанса, пусть и вошедшего в серию припадков, с мигалкой и сиреной. Ну был малый припадок, и что с того? Иногда и после десятка подобных вещей подержат в приемном, посоветуют регулярный прием противосудорожных, да и отправят домой, потому что даже в коридоре все кушетки заняты. Но с такой фамилией сирену включат и на повреждение кожных покровов типа царапины. И в приемном никто не удивился, быстро осмотрели неврологи, и потащили в отделение. Виктория Петровна сразу пошла следом за дочкой. Если честно, то проявлений благодарности мы не ждали.

Как-то встретил я приятеля с городской скорой. Я тогда уже давно на вольные хлеба ушел, так что новости с «03» мне долетали эпизодически. Стоим, делимся впечатлениями от хорошеющей жизни. Вот мой товарищ говорит, переводят нас на финансирование из фонда обязательного медицинского страхования. Собрали сотрудников, приехал представитель ФОМС. Рассказывает, что есть система штрафов, деньги будут снимать за то-то и то-то. Озвучил довольно длинный список. Потом спрашивает, есть ли вопросы. Встает один старый фельдшер, и говорит, что про штрафы понятно, а существуют ли поощрения? Страховщик впал в когнитивный диссонанс, видать, в методичке про это ничего не писали. Долго думал, потом нашелся с ответом. Вот если не оштрафуют, это и есть главное поощрение.

Вот на этой скорой такой принцип давно уже. Хотя пряников всё же больше.

Геворкян остался оформлять бумаги, а я вышел прогуляться по территории. Смотрю, проверенный соратник по борьбе с зеленым змием, доктор Крестовоздвиженский, стоит неподалеку и с кем-то смутно знакомым что-то обсуждает. Подошел поближе, и точно, видел я этот силуэт, "Гойко Митич" отечественного разлива, он же зав наркологией Трунов. Ну, раз так близко подобрался, надо поздороваться. Анатолий Варфоломеевич руку пожал, а Андрей свет Борисович решил, что правая кисть от таких занятий может развалиться, и только нехотя кивнул.

— Хорошо, что подошел, — заметил Крестовоздвиженский. — Мы тут как раз по нашему вопросу дискутируем.

— Никаких дискуссий! Я сказал — нет, и точка! — чуть раздраженно заметил Трунов. Наверное, не первый раз повторял. — Еще не хватало идти на поводу у недоучки! Высоцкого этим способом лечили уже! Такие же добренькие доктора, — он гневно зыркнул на меня, — морфием похмелье снимали! В итоге к алкоголизму получили еще наркозависимость.

Вот же сука! Он меня из-за Шишкиной топит. Поди, все узнал...

— Извините, вы точно нарколог? — не выдержал я. — Дозировка совсем другая же! МДМА и плибисцин не морфин, не вызывают зависимости!

Хотелось бы сказать, что я узнал о себе много нового, но увы. С фантазией у Андрея Борисовича было не очень. Кроме неоднократного повторения «щенка» и «бестолочи» он так ничего и не выдал.

Во время исполнения боевого папуасского танца волосы Трунова слегка растрепались, тщательно выстроенная прическа порушилась, и я увидел проплешину, которую наркологический начальник тщательно скрывал от посторонних взглядов. Да мы комплексуем! О, дело серьезное. Так ведь и до парика недолго. А молодая жена что скажет? Не понадобится ли выяснять уровень кальция в крови вскоре после свадьбы? А то рожкам самое время будет прорезаться.

Мы остались вдвоем с поповичем, глядя на быстро удаляющегося жгучего брюнета.

— Что теперь? — спросил Крестовоздвиженский. — Побежит ведь в верха жаловаться. Трунов памятливый.

— Очень не люблю это делать, но кто там решает вопросы, и я знаю. А самое главное: они знают меня. Если что, я ведь и на запрещенный ход пойти могу, и донести до одного папы весть, что кто-то препятствует поиску лечения для его сына.

— Это я и сам могу, — кивнул попович. — Меня же не просто так на волю отпустили, мол, ищи сам как сможешь. Есть куратор для таких случаев. Я ведь так, по-коллегиальному хотел посоветоваться, узнать мнение. Оказалось, промахнулся.

— Так работа идет? — поинтересовался я.

— Да, набрали алкашей в ЛТП, пообещали на волю выпустить после исследований. На той неделе начинаем.

— Поздравляю, — порадовался я за доктора. — Удачи вам!

— Ничего, если не получится, будем опять голых пациенток ловить, — усмехнулся Крестовоздвиженский.

— Кстати, только что сдали, — чуть тише сказал я, кивнув на приемник. — Ту самую, нашу постоянную. Энцефалопатия, был большой припадок, а потом эквивалент в машине уже.

— Да ты что... — охнул Анатолий Варфоломеевич. — Ну, к тому шло. Может, теперь за ум возьмется.

— Как же, как же... Пока ехали, коньячку просила.

— Горбатого могила исправит, — засмеялся Крестовоздвиженский. — Кстати, был у нас случай такой. Прикрепленный один начал страдать от сенильных изменений. Ну, возраст, все дела. Генерал-лейтенант, грудь в орденах, всё как положено. За какие-то заслуги его к ЦКБ прикрепили, — доктор задумался, вспоминая. — А может, детки наверх залезли. Не помню уже. Короче, дед вспомнил фронтовую юность в окопах и начал запасаться консервами во всех видах. Пенсия приличная, скоро он банками весь балкон забил. Жена ругается, а он только таскает жестянки, ну и ест, соответственно — голодную молодость заедает. Вот как-то нарвался дед на бомбажную банку, и траванулся. Был ли там ботулизм, не помню уже, но откачали, промыли, положили сюда, на Волынку. Жена у этого деда — скволыжная, скандальная баба. Приходила каждый день, концерты старику устраивала. Мол, выпишут — все лично своими руками выкинешь. И что ты думаешь? Выписали его, вернулся домой и первым делом стал доказывать свое. Сразу открыл новую банку.

— Не успели?

— Уже холодный был. На похоронах народ от смеха давился.

— От судьбы не уйдешь, — заметил я. — Мы в прошлом году на городской скорой как-то на целую семью с ботулизмом нарвались. Таранки вяленой поели. Один мужик спасся, бухал.

— Кстати, насчет рыбы. Мне тут из Астрахани привезли такой воблы... Язык проглотить можно! Заезжай послезавтра, я дежурю, подарю одну.

* * *

Кто думает, что Азимовы-родители были рады избавиться от дочери, единственной к тому же, тот глубоко ошибется. Нет, отпустили. Но не сразу. Сначала я, как ветхозаветный царь Валтасар в книге пророка Даниила, был взвешен и оценен. Куда там первому отделу до еврейских папы и мамы, а также дедушек и бабушек. Никакого расизма и дискриминации, моё гойское происхождение никого не волновало. Зато анализу подверглись жилищные условия, родня, и, самое главное, перспективы. Ибо зарплата начинающего врача — не тот приз, который нормальные предки желают своей кровиночке.

Но все проверки я прошел. И квартира моя их удовлетворила, и техника с автомобилем, да и перспективы оказались намного радужнее, чем им представлялось после слов «заканчиваю Сеченовку, шестой курс». Короче, мой несбывшийся конкурент, старый доцент Рубинчик, вполне, кстати, реальный персонаж, проиграл мне на всех фронтах. Свадьбу прагматично решили отложить. Вот про это мероприятие они сами придумали, ни я, ни Аня даже слова такого не произнесли. В том числе и про себя.

Подлый гад Кузьма новую жительницу нашей квартиры признал, очевидно, в память о тех временах, когда бессовестно обжирался у нее в гостях. Рыжая скотина теперь предпочитала греться на дамских коленях, совершенно игнорируя моё существование. Нет, рыбу от меня он принимал, но и только. Ничего, вот запихну тебя в картонную коробку, отвезу к ветеринару, будешь потом знать, сладок ли хлеб предателя.

Естественно, в квартире сразу же стало тесно. Холостяки даже не могут себе представить, сколько места занимают баночки и тюбики с веществами непонятного предназначения. А если вспомнить про женское бельё, то понимаешь — уместиться всё это может только в самолетном ангаре. Если будет получено разрешение трамбовать вещи сапогом.

Зато в моем рационе появилась регулярная горячая еда. Разнообразная. Никогда, кстати, не думал, что традиционные рецепты еврейской кухни типа яичницы-болтуньи или макарон с сосисками так близки к тем, что я привык готовить сам. А знаменитый змеиный суп из рыбных консервов на картофельно-вермишельном бульоне и вовсе является обязательным блюдом во всех мишленовских ресторанах.

Впрочем, кухонному аспекту жизни я всегда уделял мало внимания. Очень спокойно к этому относился. Есть что-то вкусное — хорошо, сейчас съедим. Нет — обойдемся тем, что имеется в наличии. Так что ругани из-за магазинных пельмешек на ужин от меня вряд ли дождешься. Кстати, бывал я в этих ваших мишленовских ресторанах. Как по мне — ничего выдающегося, еда как еда. Официанты разве что более услужливые, так в любой турецкой харчевне они такие за жалких десять долларов чаевых.

Если честно, мне даже страшно в какой-то момент стало. Мы с Аней не ругались. Вообще. Смешные пикировки, подколки были. Но ни разу не возникло противоречий в таких глобальных вопросах как пользование туалетом и ванной, заваривание чая и направление рулона туалетной бумаги. Эта женщина очень быстро вошла в мою жизнь и сделала так, чтобы я не смог без нее обходиться. А вдруг это часть знаменитого всемирного еврейского заговора? Она точно хочет меня поработить!

Естественно, мама Дина Борисовна в нашу жизнь попыталась проникнуть и даже укорениться. Все эти чуть ли не ежедневные визиты под предлогом привезти что-то нужное и «просто мимо проходила». Нет, последнее обстоятельство вообще сомнений не вызывало. Какой путь ни выбери с Добрынинской до Беляево, улица 1905 года по любому на середине дороги окажется. И дело не в том, что она пыталась влезть в нашу жизнь, боже упаси. Крайне деликатная женщина, слова плохого сказать не могу. Но терпеть чужое присутствие бывает очень тяжело.

И я поехал к папе. В ФИАН, на работу. Созвонились заранее, договорились, никакого снега на голову. Встретились, пошли медленным шагом под деревьями вдоль ограды. Под ногами приятного шуршали опавшие листья, осень входила в свои права. Но деликатно, без холодного дождя в морду лица.

— Ну, что случилось? Поругались?

— Да ну, перестаньте. С этим, Александр Иосифович, я бы разобрался. Тут дело намного серьезнее.

— Деньги нужны? Сколько?

— Еще хуже. Ваша жена.

— Дина? Она тут каким боком? — удивился Азимов.

— Вы знаете, сколько раз в неделю она к нам приезжает?

— Два? Три? — он замолчал. — Неужели больше? Непорядок, конечно. У нас тут на работе запарка, приходится задерживаться...

— Только я вас прошу!

— Ой, Андрей, не учите меня жить, — сказал он с местечковым акцентом. — Лучше помогите материально.

Мы посмеялись.

— Я свою жену хорошо знаю. Тревожный человек. Ладно, приму меры. Может в отпуск скататься? Бархатный сезон, Крым...

Эх, нам бы тоже отдохнуть, да кто с учебы отпустит...

Я отъехал совсем недалеко от ФИАН, когда увидел грузчиков, печально выставляющих у входа в продуктовый коробки с марокканскими апельсинами. Это я удачно зашел, надо срочно купить домой немного. И очередь скопиться не успела, до воплей «Больше одной штуки в руки не давать» еще далеко.

В ожидании открывания тары и начала торговли заморским товаром я вдруг вспомнил, что нахожусь рядом с челюстно-лицевым госпиталем. На машине — вообще пара минут. Завезу Костику, узнаю, как он там лечится. А если вдруг выздоровел и уехал, так я знаком с человеком, который их уничтожит без боязни аллергии в очень короткий промежуток времени.

* * *

Давненько я не ходил в суд. Почти каждый скоропомощник рано или поздно там очутится. Большей частью, правда, в качестве свидетеля. Гораздо реже — эксперта. А уж быть одной из сторон процесса совсем не хочется. Хотя никто не застрахован.

Если суд ерундовый, повестку могут прислать по почте. А мне вот сначала позвонил кто-то из прокуратуры, потом прислали главного специалиста по доставке повесток, я расписался в каком-то журнале, и только после этого я получил на руки отпечатанный на дрянной бумаге бланк, оторванный от корешка.

На занятия в этот день можно было и не ходить, дежурства на скорой у меня не было, так что предупреждать пришлось только Аню.

— В суд пойду завтра с утра.

— Ого. Что ты там забыл? — удивилась она. Вот оно, незамутненное сознание будущего литературоведа.

— Жена на развод подала, требует раздела жилплощади.

Надо было видеть лицо подруги.

— Шутишь??

— Какие уж тут шутки? — я показал издалека повестку. Со всеми печатями, все как положено.

В глазах Ани появились слезы.

— Прости дурака! — я обнял девушку, вдохнул запах волос. — Это по делу трупа в Пехорке. Скоропомощные дела.

Азимова ударила меня по груди раз, потом второй. Я стоически терпел. Сам виноват, переборщил. Аня никогда за словом в карман не лезла, остро шутила... А тут внезапно приняла все всерьез.

— Как я тебя только терплю?!

— Чаю?

Совместное чаепитие успокоило Аню, включилось женское любопытство.

— Так что там с судом?

— Свидетелем вызвали. Мы как-то труп обслуживали, еще на той работе, вот нашли убийц, правосудие торжествует.

— Интересно... — протянула подруга, обозначив в натянутой маечке два аппетитных полушария.

— Это не кино, — я с трудом отвел взгляд. — В жизни — крайне нудная процедура. Надеюсь, недолго продержат. Пройдусь потом по магазинам, попробую продуктов добыть. Курицу, наверное, варить поставлю, а то на этот посиневший труп в морозилке без слез смотреть невозможно.

И всё. Поговорили и забыли. Другие занятия нашлись, гораздо более интересные. Интимные.

* * *

Утром я взял паспорт и поехал. В машине только вспомнил, что дома оставил сумку, в которой лежит записная книжка. И ладно, не пропаду. Да и звонить никуда не собираюсь, а если что-то по допросу — воспользуюсь какой-нибудь одолженной бумажкой.

В суде я первым делом нос к носу столкнулся с Калиниченко. Следователь пожал мне руку, отвел в какой-то пустующий кабинет.

— Ты не трясись, прокурор насчет вас предупрежден

— Нас?

— После тебя, допросят водителя. Говори все, как было. Там главные баталии с адвокатами — впереди. Думаю, вас они мучить не будут.

Собственно, так и было. Недолгий рассказ про Пехорку, пара быстрых вопросов от прокурора, потом от адвоката. Никто не допытывался, что мы делали так далеко от привычных маршрутов, за мебель в салоне РАФика тоже никто не спросил. Подозреваемые сидели за деревянной огородкой грустные, смотрели больше в пол. Я им был совсем не интересен. Барышеву, Рассохину, Лабанову и Попову так-то ломилась натуральная вышка. Еще четверым «пехотинцам», что были на подхвате — длительные сроки. Есть от чего быть грустным.

После меня допрашивали сторожа товарищества. Я немного послушал его мычание — мужичек был явно после сильного запоя и тоже ничего интересного не озвучил. Подождал окончание его допроса и свалил по-английски, не прощаясь.

В коридоре сидели новые свидетели — среди них Миша Харченко.

— О, здарова, Панов, — искренне обрадовался он.

Мы поручкались.

— Представляешь, сегодня дежурство, так нет бы отгул дать, завгар, скотина, на завтра перенес. Ну что там? Не сильно мучают? — водитель кивнул на зал заседаний.

— Да не, сразу сунь прокурору конвертик. И судье тоже. Пять минут и ты на свободе.

— В каком смысле?! — у Харченко глаза стали квадратными. — Я же свидетель!

— А мебель в машине?

— Так выговор же был?!

— Дело громкое, — вздохнул я. — Видел, сколько ментов у суда? Так что можешь и присесть. За компанию.

— Что же делать, Андрюх? — водитель запаниковал. — Сунешь там за меня? По дружбе.

— Я что, идиот? Это статья сразу. Дача взятки должностному лицу.

— Ай-ай-яй! — Миша аж приплясывать на месте стал. — Горю синим пламенем!

— Ладно, не кипишуй, это я так шутковал. Мстил за твои тупые анекдоты, — я хлопнул водителя по плечу. — Куму потом расскажешь, его очередь обоссаться будет. Никому твои мебелЯ и калымы не интересны. Пара вопросов и дуй на подстанцию. Как там кстати, дела?

— Да все нормалек, — Миша выдохнул. — Ленка только косячит, дай боже. Лебензон лютует, уже второй выговор дал. Как вы расстались, на ней лица нет. Ходит как в воду опущенная, того и глядишь, кого убьет на вызове.

Это было фигово.

— Ты бы познакомил ее с каким хорошим парнем, а? — Харченко был в своей стихии.

Я завис. Может кого-то из орловцев свести с ней. Но под каким соусом?

— Подумаю. Ладно, бывай. Кстати, а что там Мельник? А то как устроился на работу, и тишина.

— Некогда ему. Он, похоже, решил все деньги мира в одно лицо заработать. Позвали его ребята, они в гараже машины чинят, так он теперь домой в общагу только переодеваться ходит. Вроде на кооператив копит. Или на тачку. Тут мнения расходятся.

— Ну, привет ему передавай. Счастливо, Миша.

* * *

Миновав оцепление возле суда, я почти сразу уткнулся в толпу у винно-водочного магазина. Народ бурлил, в очередь лезли «вас здесь не стояло», только присутствие рядом ментов остужало граждан с горящими трубами.

Я почти пробрался «на волю», когда из магазина вынырнул плешивый мужичок с хитрыми глазами. Одет он был в засаленную коричневую куртку, в правой руке нес бутылку Русской с уже свернутой крышкой. И двинулся прямо ко мне, будто увидел кого-то знакомого.

— Эй, земеля, третьим будешь? — плешивый ухватил меня за рукав. Рядом нарисовался бугай в кепке Олимпиада-80.

— Не буду, отпусти, — я дернул руку, забулдыга покачнулся, плеснул на меня из бутылки.

— Хера ли ты творишь?! Продукт переводишь! — бугай прихватил меня за шиворот. И тут же получил ногой по голени.

— Ай!

Я рванулся, почти выбежал из толпы. Плешивый упал на землю, заверещал.

Что это подстава, я понял только когда на меня налетели два ментовских сержанта и быстро потащили к оцеплению.

— Да что вы творите?

— Пьяным бузишь? — крикнул один. — Пятнадцать суток захотел?

— Я трезвый.

— А пахнет водкой.

Вот зачем меня облили. Суки!

* * *

В околотке меня приняли по всем правилам: записали в журнал, освободили от содержимого карманов и отвели в камеру. Оставили одного. Никто меня не бил, не угрожал. Заперли — и все дела. Осталось только ждать.

Что это? Мелкая месть? Даже если предположить, что эти артисты погорелого театра напишут на меня заяву и кто-то решит возбудить уголовное дело, то максимум, что тут можно придумать — хулиганку. Никаких телесных повреждений я никому не наносил, даже одежду не порвал. Разве что по ноге ударил.

Меня в наркологию на освидетельствование не возили.

Впрочем, через очень короткое время я понял, что как раз уголовное дело возбудить могут. Кто мешает сейчас плешивому наставить пару синяков и сказать, что это сделал я? А он небось какой-нибудь шнырек местный, отрабатывает мелкие грешки. За литр портвейна и несколько оплеух вытерпит. Освидетельствовать меня на предмет алкогольного опьянения посредством телепатии? Легко и просто. И получается, что пьяный подонок Панов избил несчастного туберкулезника, нагло и цинично бранился нецензурной бранью, проявляя неуважение к обществу. Короче, на столько фантазии хватит у того, кто даст команду.

Да, потом, конечно, вытащат, и дело закроют, и вообще. Но когда наступит этот чудесный миг? Вон, уже пол часа тарабаню в дверь, а меня даже в сортир отлить вывести никто не сподобился.

Через час, наверное, когда я уже подумывал наплевать на последующие неудобства и помочиться в угол, приперся какой-то мордатый крендель и, наградив в качестве поощрения тычком в печень, вывел в туалет. Там заодно я успел выпить несколько глотков довольно противной воды из зачуханного крана. Кормить и поить сегодня меня никто не собирался.

От скуки и отходняка после выброса адреналина я даже задремал. Это же ментовка, не КПЗ даже, тут можно и днем спать. Вот только сильно отдохнуть у меня не получилось: холодно и лежанка очень жесткая. Я начал думать, как передать весточку на волю. Есть же Цинев, и Юрий Геннадьевич бдит на своем посту. Я бы и Гале в ЦКБ позвонил, пожаловался на судьбу, если бы припекло. Но я даже никому не сказал, что сегодня суд! Расслабился. Калиниченко, гад такой, «не бери в голову, все будет пучком...». Сейчас мне в СИЗО припомнят избитых в Орле ментов. Интересно, пресс-хаты уже существуют? Или синие сами справятся?

И ведь никого ко мне не садят, под окнами, в отличие от кинофильмов, не изнывают страждущие передать весточку. А мент, с которым у меня случилась такая замечательная в своей лаконичности беседа, на посулы вознаграждения за звонок по нужному номеру, пообещал только нанести мне телесные повреждения. Причем все посулы он уместил в простое пятибуквенное слово. И у меня язык не повернулся пошутить, где же он возьмет это самое обещанное, будучи существом мужского пола.

Я пнул стену. Что же делать?