Глава 19

Утром шестнадцатого октября я взял малый джентльменский набор из пресловутой коробки конфет и букетика хризантем, и поехал на Бережковскую набережную. А что, пятница — не хуже любого другого дня недели для хорошего дела. Не считая выходных, конечно же. Получается, зря зарекался ходить в патентную библиотеку. Сказать, что Вера Григорьевна удивилась, когда я ее нашел — очень слабо. Подозреваю, что ей на этой работе впервые цветы кто-то подарил. Я рассыпался в благодарностях, мол, так хорошо помогла и прочее. Короче, минут через пять она была готова почти на всё. Наверное, в личном плане — тоже. Волосы поправляла очень эротично. Ну, то есть она так думала, наверное. Но мои помыслы так далеко не заходили. Меня интересовал исключительно обзор антигистаминов отечественного производства. Вообще всех. Не так уж их и много. И антагонистов кальция попросил еще для конспирации.

Не прошло и часа, как я нашел искомое. Не был бы так заинтересован, фиг бы я вспомнил международное название. Но с учетом узости выбора латрепирдин оказался единственным кандидатом. Я честно выписал себе в блокнотик номер патента. Достаточно для начала. Кого смущает якобы неаппетитное название, тот не изучал иммунологию. После глобулярного белка пропердина всё остальное смешным уже не кажется.

Ну и всё, остается дело за малым. Долететь в любимый город революционеров всех мастей, а также Карла Густава Юнга и Томаса Манна с Джеймсом Джойсом. Последних двух я даже не пытался читать, но имена знаю. Короче, в Цюрихе я получу наконец-то доступ к своим кровно заработанным деньгам от двойного Джонсона, и воплощу в жизнь свою идею. Думаю, оторваться от куратора я смогу, не может же он следить за всеми членами делегации одновременно.

Сегодня у меня еще один важный визит: Игорь проводит первое собрание кружка анонимных алкоголиков. Аж шесть человек набрал по своим знакомым. Несколько раз мы созванивались, уточняли, что да как, пришлось еще раз доказывать ему, мол, процедура не для кого-то, а для него. Я даже немного пожалел, что ввязался в это. Надо было другую отмазку придумать тогда. Но что поделаешь, придется консультировать.

Собрались на чьей-то квартире. Попроще, без охранника внизу, хотя и дом номенклатурный. Пять мужчин от тридцати до сорока, наверное, и одна дама. Возраст последней определить на глаз было трудно. Знаете, есть такие, про них говорят «маленькая собачка — до смерти щенок». Вот и эта, крохотная, щупленькая, не то тридцать пять, не то все пятьдесят с длинным хвостом.

С самого начала я предупредил, что называть друг друга только по именам, не перебивать, и вообще, относиться уважительно. Ну сели, трое на диван, еще парочка по креслам, а мы с Игорем — на стульях.

На этом нормальная часть закончилась и начался бардак. Сначала вяло слушали правила. Типа «где смеяться?». Потом никто не хотел рассказывать о своих алкогольных приключениях и прочих злосчастьях. Наконец, малину испортила вот эта самая дамочка, которую звали Надей. Она встала, и заявила, что в гробу она видала трезвую жизнь, потому что от скуки повеситься можно. И позвала всех желающих поехать в какому-то Кирюхе, у которого будет квартирник, а после, естественно, бухач. И наш коллектив за одну минуту похудел до трех человек: я, Игорь, и хозяин квартиры Николай.

Вот так и закончилось первое собрание группы анонимных алкоголиков в СССР. ЛТП на них не хватает, вот что я думаю. Там с воздержанием и стимуляцией намного суровее.

* * *

«Уважаемые пассажиры, наш самолет осуществил посадку в аэропорту Цюриха. Просьба не покидать...». Летели Аэрофлотом, естественно. Кто же драгоценную валюту будет дарить иностранным авиакомпаниям? Мантра, впрочем, сработала: никто не рванул срочно доставать ручную кладь и участвовать в забеге «Кто первый окажется у двери». Будто и не с соотечественниками летим. Кстати, может так и есть. «Выездные» в Союзе — отдельный биологический вид. Размножаются только в своем кругу, рождаются сразу с золотой ложкой во рту.

Делегация собралась чуть побольше, чем в прошлый раз. Мы с Морозовым опять были в игноре: остальные участники холодно кивнули Игорю Александровичу, а на меня и вовсе смотрели как на пустое место. Общались строго между собой, типа чужие здесь не ходят. Меня этот снобизм даже забавлять начал. Одно только исключение и было — глава всей этой шайки, академик из Харькова, Любовь Трофимовна Малая. Сказали, что она чуть ли не бессменный руководитель советских медицинских коллективов, выезжающих за границу.

Маленькая, пожалуй, даже приземистая. Вроде и не полная, но какая-то широкая. Улыбка вполне искренняя. Она выбрала меня собеседником еще в Шереметьево. И вообще, шефство установила. Потребовала посадить рядом с собой и все четыре часа рассказывала о своей судьбе и карьере. Оказалось, что жизнь ее потрепала. Успела Люба и на войне побывать, все четыре года по эвакогоспиталям. Но про это она вскользь упомянула, зато про свою научную карьеру соловьем пела. Меня, правда, немного смутило, как это она написала монографию «Рак легкого», работая в терапевтическом стационаре, но чего в жизни не случается.

Под конец полета выяснилось, что Малая — просто великий диагност. Только этому не все верят.

— Представляете, привозят женщину в больницу, а она прямо ко мне в кабинет забежала, и говорит: «Любовь Трофимовна, я доктору со скорой ваш диагноз сказала. Так он ответил, что такой болезни нет, это Малая сама ее придумала».

Я еле сдержал смех, представляя, как это простая смертная из приемника забегает прямо в кабинет к академику жаловаться на происки негодяев со скорой. А что, у нас страна победившей демократии, бывает, наверное.

Немного утомившись от повествования, я чуть выпал из реальности, не забывая, впрочем, кивать и угукать. Так что встрепенулся только после начала объявления о посадке, на которое академик не обратила никакого внимания.

— ...и я прохожу по коридору, смотрю, женщина сидит. Я к ней наклонилась и говорю: «Бедняжечка, да у вас же системная красная волчанка!». Она заплакала, обнимать меня начала. Оказалось, ей три года диагноз поставить не могли, по больницам гоняли...

Доктор Хаус в юбке — такой вывод я для себя сделал. Но без наркомании и мизантропии. Будем дружить.

Зато в аэропорту Цюриха — Клотене — Малая преобразилась: в голосе появились командные нотки, и она чуть ли не строем повела всех на паспортный контроль. Куратор от чекистов, некий Коваленя, суровый белорус лет сорока, только стоял в стороне и не вмешивался. Кто его знает, может, он тоже с врачами сто первый раз выезжает, и у них с академицей всё давно оговорено.

Швейцарские пограничники, наверное, проходят специальную школу покерфейса. В этом деле они совершенно спокойно могут соревноваться не только с гвардейцами у Букингемского дворца, но даже и с часовыми у Мавзолея. Глядя на эти суровые лица, начинаешь сомневаться, а живые ли это люди. Но пропустили всех без проблем. За что им честь и хвала, конечно же.

Посольский чин встречал нас у выхода из аэропорта. Или он консульский? Неважно, эту фигуру в фетровой шляпе и сером мешковатом плаще фасона «выполним задания второй пятилетки досрочно!» можно помещать на постамент с надписью «Зовьетбургер». Вот откуда только эта недовольная физиономия берется? У вас там в МГИМО так учат рожи корчить? Как же, его сиятельство побеспокоили, заставили жопку приподнять. Ты здесь занимаешь должность старшего куда пошлют, ниже тебя нет никого! Так что грузи врачебное сообщество в транспорт и поехали!

Кстати, подали нам «Мерседес». Не хухры-мухры. Автобус, конечно, но об этом можно не упоминать. Сядет доктор медицинских наук у себя на кафедре, да и сообщит собравшимся: «Из аэропорта на мерседесе О-307 ехали. Удачная модель». И все поймут — вот она, жизнь-то где. Транспорт, скорее всего, арендовали. Ибо водила по-русски не знал ни слова. Но честно помог погрузить скарб.

Дорога заняла минут пятнадцать, не больше. Что нам опять попался самый дешманский район, можно было узнать по обилию арабов и евроафриканцев. Белые здесь явно были в меньшинстве. Мои подозрения подтвердила и Любовь Трофимовна, сказавшая, что советские делегации постоянно селят в этом Швамендингене. Не знающая ни одного иностранного языка Малая произнесла заковыристое название без запинки. Усвоила, значит.

Гостиница ожидаемо была минус пять звезд, семиэтажная бетонная коробка с видом на шоссе и довольно мощную развязку. Это чудо называлось просто «BB Hotel». Ну понятно, какое здание, такое и имя. Зато наши светила заходили в лобби, будто их на берегу озера в какой-нибудь «Ритц» селить будут.

По номерам распределяли после повторной накачки инструкциями по поведению. «Руссо туристо, облико морале» — вот это все. Первая пятиминутка ненависти была проведена еще в автобусе. Сидевший за стойкой портье пожилой индус взирал на это дело совершенно равнодушно. Денежки уплочены — и слава богу. Лишь бы имущество не портили.

Соседом по номеру мне на этот раз достался Морозов. Всех селили по двое, только Малой и чекисту Ковалене достались синглы. Кстати, Любовь Трофимовна поселилась через стеночку. Меня поначалу близость к руководству не вдохновила, но потом Игорь Александрович сказал, что я вытащил счастливый билет.

— Это почему?

— Люба питает слабость к молодым и красивым. Это мне по секрету нашептали. Но ты не переживай, — улыбнулся Морозов, увидев как я непроизвольно дернулся. — Интерес сугубо академический. Легкий флирт, совместное времяпровождение... иногда. Зато за ее спиной будешь чувствовать себя спокойно. Понимаешь? И даже наш белорусский друг... Если не наглеть, конечно.

— Да тут просто была история недавно... — сказал я. — Одна начальница... активность проявлять начала. Еле отбился.

— А что же ты хотел? Молодой, симпатичный, харизма опять же. А вокруг одни пузатые и лысые, никакой конкуренции. Пользуйся.

* * *

Первое пленарное заседание было на следующий день. Успели подготовиться и отдохнуть. И даже сходить в торговый центр через дорогу от гостиницы. Портье, к счастью, неплохо говорил на английском, так что с утюгом вообще никаких проблем не возникло. Наблюдателю, окажись таковой, наверное, было бы весело наблюдать за нашими переговорами: с одной стороны жестокий индийский акцент, с другой — суровый русский.

Выходить из гостиницы в первый день самостоятельно я не стал. Зачем? Куда спешить? Завтра всё узнаем, где, что, да как. И куратору не до меня будет, а то устроил обходы комнат раз в час, как в тюрьме.

А мы раз за разом прогоняли доклад. Я даже раскладывал слайды в нужные моменты. Два комплекта взяли с собой. На всякий случай. А то вот так отвернешься, а твои же коллеги чего-нибудь сотворят. Не со злости, просто так. Это у меня такая паранойя разыгралась. А потом вскипятили воду с помощью кипятильника и заварили грузинский чай, лучший в мире. Нельзя себя так баловать, куплю завтра в магазине какого-нибудь «Липтона» в пакетиках.

Я принял душ, лег, погрустил немного об оставленной в Москве Ане, да и уснул. Чем еще советскому человеку заняться на чужбине? Не по ночным же клубам ходить.

Сама конференция проходила в каком-то Суиссотеле. Никогда про такой не слышал. Дойти до него даже пешком можно было, в принципе. Если бы погода была попристойнее, да члены делегации... чуть подвижнее. Так что на автобусе. Том самом «Мерседесе». Консульство расщедрилось, короче.

Вот где я понял, что Швейцария — тоже страна контрастов. Тут ехать — километров пять, не больше. Но вдруг откуда-то появились коренные жители, на улицах стало просторнее, что ли. Да и сам отель оказался вовсе не «каким-то», а люксовым на всю катушку. Я потом даже честно посчитал этажи, задрав голову. Тридцать два. И сплошной хай-тек с поправкой на время. Впечатлило.

А чуть подальше от входа я увидел растяжку через всю улицу «24. Oktober 1981. Hallenstadion. Genesis. Abacab Tour». Сбоку прислонился квадратик обложки альбома с желтой и синей кляксами, в настоящее время ни с какими флагами не ассоциирующимися. С шведским разве что. Послезавтра. Да я не я буду, если не схожу! Надо срочно интенсифицировать легкий флирт с Любовью Трофимовной. А вот и она, кстати. Подам даме руку при выходе из транспортного средства. А в ответ получи улыбочку. Работает!

* * *

Регистрация, ознакомление с расписанием — ничего нового. С бейджиком на ленточке я поперся уточнять насчет диапроектора и прочего. Так, на всякий случай. Потому что доклад наш завтра только. Ну, а потом побродить в кулуарах, поискать знакомые лица. Хотя сколько их там, тех, кто меня знает? Крайне мало. Это я так думал. А представители фармкомпаний награждали своими визитками — чуть не в очередь становились. А вот и господин товарищ Раппопорт. Улыбнулись официально, коротко пожали руки — и разошлись. А как же, большой брат через своего представителя Коваленю следит за тобой. Вон он, боец невидимого фронта, стенку подпирает.

Погулял еще, выпил апельсинового сока, и решил пройтись до местных удобств. Душа, знаете ли, радуется, когда в комфортных условиях отправляешь естественные физиологические потребности. Раппопорт мой телепатический посыл правильно понял, явился через пару минут. Сортир был пустой, никто нашим тайным шпионским переговорам не мешал.

Последовал краткий финансовый отчет и заверения в дальнейшем плодотворном сотрудничестве. По словам американца, я уже довольно-таки финансово независим. С одного костыля мне на счет упало почти три сотни тысяч. Можно прикупить домик во Флориде. Или в окрестностях Лос-Анжелеса. А еще лучше — в Вермонте, там летом не так жарко. Тут я конечно, обалдел. Надо срочно звонить в банк, проверять.

— Александр, вам не хватает зарплаты и вы подрабатываете у риэлтера? — спросил я, прерывая географический обзор недвижимости. — Поговорим о делах. Как потратить свои деньги, я и сам решу.

— Весь внимание, — насторожился Раппопорт. — Новые предложения?

— Мне нужна фармацевтическая фирма. Небольшая, но с историей. Лучше с собственным исследовательским центром.

— Пакет акций? — начал уточнять Александр, пытаясь скрыть некоторое офигевание от моего запроса. — Насколько большой?

— Контрольный. Не меньше. А еще лучше, если это будет не публичная компания.

— Инсайд? — прошептал Раппопорт, шумно глотнув слюну. — Серьезный?

— Хотите впрыгнуть в отходящий поезд? Услышали запах денежек? Так ищите, посмотрим, что вы предложите.

Удочку я закинул, теперь осталось ждать, когда клюнет рыба. В принципе, человеку из мира пресловутой большой фармы не составит труда найти контору, испытывающую проблемы. Так что Раппопорт сейчас должен побежать и начать раскопки с максимально возможной скоростью. Сегодня вряд ли, а вот завтра может и дать несколько предложений. И, скорее всего, решит вложиться сам.

* * *

Солк нашел меня сам, в первый кофе-брейк. Я, конечно, поискал его глазами, когда вошел в зал, но в полутьме не заметил. Мы взяли кофе, я нагрузился бутербродами и парочкой пирожных, и мы отошли к столику. До чего же приятно общаться с хорошим человеком, когда никому из вас ничего друг от друга не надо, и можно просто поболтать о том и о сем. Договорились пойти прогуляться после пленарного заседания.

Пошел отпрашиваться у Любы. А как же, каждый шаг советского человека должен контролироваться, а то вдруг неправильно думать начнет, а родина этого вовремя не заметит? Непорядок.

Ага, вот и руководитель. Стоит, ведет светскую беседу. Интересно, как это у нее получается? Сама же признавалась, что иностранными языками даже со словарем не владеет. Ага, там кто-то из наших в роди добровольного переводчика выступает. Дождался, когда отзвучит финальное «найз ту си ю», и прихватил отходящую Малую за локоток.

— Любовь Трофимовна, на минутку.

— Что у вас, Андрей? — слегка удивилась она. — Что-то с докладом?

— Нет, с этим я разобрался. Просто встретил профессора Солка, это американец, они с Чу...

— Я знаю, кто это, — чуть холодно ответила Малая.

Я что-то не то сказал? Или Джонас лично ей неинтересен? Хотя через секунду начальница улыбнулась и спросила:

— Так что там с профессором?

— Мы в Вене познакомились, можно сказать, тесно общались. Вот он пригласил меня после всего пройтись, показать город. Я бы позвал его к нам, но сами понимаете...

Ясен перец, напоминать лишний раз не надо. Стоит американцу увидеть, в каком курятнике нас поселили, авторитет страны советов в его глазах рухнет вниз, пробивая встреченные по дороге плинтусы.

— Прогуляйтесь, пообщайтесь. Дело хорошее. Долго не задерживайтесь. Как вернетесь, зайдите ко мне.

— Любовь Трофимовна, извините, личный вопрос.

— Да? — смотрю, напряглась немного Люба. Хоть и академик, и героиня соцтруда, а слово «личный» не забывает.

— Вы какой шоколад предпочитаете, горький или молочный? Хотел к чаю купить что-нибудь.

Оценила. С наших грошовых суточных купить сладости — чистое расточительство. И так поменяли по сотне с небольшим швейцарских франков, даже пятидесяти рублей не получилось. Как раз на несколько сраных магнитиков хватит, если на еду не тратиться.

— На ваш вкус, Андрей. Мне без разницы, — улыбнулась она.

Ковалене я только сказал, что отпросился у руководителя делегации для общения с коллегой. Он хмуро кивнул, явно думая о чем-то другом. Потом отчет все равно потребует.

* * *

Погода здесь, конечно, натуральная осенняя. Почти как у нас, если и теплее, то на пару градусов. Ветер с озера прямо в лицо, плюс постоянно начинающийся дождь. Пшикнет и перестанет, а минут через пять опять. А зонт я не взял. Дома долго думал, стоит ли брать, и отложил в сторону. Он никак не хотел умещаться в чемодан, и я понадеялся на хорошую погоду. Поэтому сегодня много походить не получилось. Я провел Солка до его гостиницы. Хорошо быть приглашенной звездой. Джонаса поселили в «Мэриот». Не на берегу озера, но очень близко. Вышел, и назад, совсем недалеко я видел какой-то Цюрих Кантоналбанк. Какая разница, как он называется? Наверняка в нем найдется англоговорящий сотрудник, который поможет связаться с Веной и обналичить чек.

Так и оказалось. Телефонные коды доступа сработали, и я узнал сумму, которая была в моем полном распоряжении. Триста шестьдесят две тысячи и двенадцать долларов. Охренеть. Нет, не так. Надо еще восклицательных знаков насыпать. И протяжный бессвязный вопль, полный радости. Потому что сейчас это примерно как лимон с четвертью в мое время. Я таких сумм в руках никогда не держал и даже в мечтах не распоряжался. Так что я на минутку завис. Терпеливый швейцарский клерк дождался моего возвращения в этот мир и спросил, желаю ли я еще чего-то.

Пожелал. Стакан воды и обналичить... да хоть сотни три. Сколько это в франках? Для ровного счета выписал чек на шестьсот. Хватит на подарки и прочее, чтобы не давиться по вечерам консервами и супами из пакетиков. И не особо засвечиваться при этом.

Проверка чека заняла минимум времени, я даже соскучиться не успел. А ведь чувствуешь себя совсем другим человеком, когда в кармане есть немного денежек! Я это понял сразу. Ибо не пытался скрыться от дождя, а зашел в магазин, первый попавшийся, и спросил, продаются ли у них зонты. И через пять минут, отказавшись от красивой упаковочки, чувствовал себя вполне защищенным от осадков, открыв над головой изделие компании «Totes». Продавщица уверяла, что за тридцать пять франков это отличная покупка. Двенадцать рублей по официальному курсу? И я за такие деньги мучился?

В итоге в гостиницу я вернулся почти как Дед Мороз — набрал в «Мигросе» рядом с нашим отелем всяких полезностей. Я накануне его как увидел, чуть не остолбенел. Признаться, думал, что это чисто турецкая задумка, а оно вон как оказывается. Так что взял и чай в пакетиках, и колбасы с сыром в нарезке, и, ясное дело, коробку печенек и шоколадочку. На семнадцать франков весь праздник. Ожидал, что дороже будет. Или это такой магаз со специальными ценами для местных пакистанцев и нигерийцев?

В лобби меня засек чекист Коваленя. Посмотрел на пакет, ничего не сказал, но поперся за мной в лифт. Мы молча поднялись на наш четвертый этаж, и я подошел к двери, из-за которой доносился голос репетирующего свой доклад Морозова.

— Панов, к руководителю, — вдруг сказал за моей спиной куратор.

— Я вещи сейчас поставлю только, — ответил я, показывая на наш номер.

— С пакетом, — скомандовал белорус.

Я прошел к следующей двери и остановился. Не буду же я ломиться без приглашения. Хочется чекисту, пусть сам тревожит Малую. Он коротко постучал, дождался «Заходите, открыто», и чуть не за руку затащил в номер.

— Вот, Любовь Трофимовна, полюбуйтесь. Первый день, а он уже барахло тащит. Зонт купил. Где валюту взял, Панов? — рыкнул он.

— Где и все, у руководителя делегации, — ответил я, кивая на Малую. — Вчера же всем раздали. Вот, зашел в магазин, продуктов купил немного. У меня и чек остался, — я вытащил мигросовский чек и сунул его Ковалене.

— А зонты такие, Артур Михайлович, индус на углу продает, совсем дешевые, — вдруг выступила в мою защиту академица.

Коваленя буркнул что-то себе под нос и удалился бдить дальше.

— Вы как насчет чая, Любовь Трофимовна? — ничуть не расстроившись, спросил я. — Я готов, только переоденусь и руки помою.

— Жду через пять минут. Дорогой зонт? — кивнула на покупку Люба.

— Тридцать пять.

— Откройте, — попросила она. — Нууу, неплохо. Я бы такой тоже купила. Где брали?

* * *

Есть такой газетный штамп — «утром он проснулся знаменитым». Мы стали звездами за двадцать минут доклада Морозова. А что, основополагающие теории не каждый день пересматривают. Если после Вены нами просто интересовались, то здесь... А как же, показали и доказали. Такие масштабные исследования, хоть и пока однократные, трудно не принимать во внимание. Одно то, что сразу же повторить опыт решили итальянцы и американцы, причем независимо друг от друга, о многом говорит. Нам даже выделили время для обсуждения на срочно сформированной секции. Знай наших!

Даже наши советские коллеги подходили и поздравляли. Это вам не от норвежца какого-нибудь дежурной улыбки дождаться. Это признание!

В числе любопытствующих оказался и Раппопорт. Заявляя кому-то, что верил в нас с самого начала, он посмотрел мне в глаза и коротко кивнул. И тут, значит, что-то есть. Определенно сегодня мой день. Что же, надо срочно собираться в туалет. Самое что ни есть секретное место.

— Ферринг, — коротко произнес Раппопорт, когда я убедился, что нас никто не подслушивает, кряхтя в кабинке.

— Давайте подробности.

— Но я хочу комиссионные. Десять процентов суммы сделки.

— Пять, — отрезал я. — И только акциями компании.

— Да они почти ничего не стоят!

— Подробности!

Короче выяснилось, что небольшая швейцарская фирма Ферринг одна из первых в мире начала производить искусственный окситоцин и вазопрессин. На этом и поднялась, построила фабрику рядом с немецким городом Киль. Однако конкуренты не дремали. На рынок гормонов вышли с демпингом американцы. И тут дела Ферринга пошли под откос. На строительство компания брала дорогие кредиты, продажи обвалились, образовался кассовый разрыв. Замаячило банкротство.

— На владельца давит банк. Кредит Суисс. Они одолжили полмиллиона франков под залог складских запасов, — Раппопорт плотоядно облизнулся. — Аудит и переоценка убила стоимость залога. Это уже считай дефолт, если владелец не довнесет средств — его начнут банкротить.

— Кто владелец?

— Фредерик Паульсен. Швед.

Да... Это будет несколько сложнее, чем я думал.

— Назначайте встречу на сегодняшний вечер, в Марриотте. В ресторане. Обязательно, чтобы кто-то был от банка.

Я потер руки. Все складывается просто отлично. Привлечем к этому делу Солка. Но сначала надо провести подготовительную работу.

Вернувшись в зал, я сел рядом с американским ученым, наклонился к его уху:

— Джонас, как вы смотрите на то, чтобы слегка разбогатеть?

Солк повернул ко мне удивленное лицо:

— Эндрю, о чем вы?

Выложил все карты на стол. Тихо рассказал про димебон. Дескать, в кое-кто в Союзе из разработчиков подозревает, что лекарство работает не только как антиаллергенное, но может облегчать состояние больных с Альцгеймером. Полной уверенности нет, нужны исследования. Нет еще даже производства. Патент на Европу, США чист — можно купить за копейки. Им распоряжается минздрав СССР.

— Тут требуется кооперация с какой-то фармацевтической компанией, — задумался Джонас, потом внимательно на меня посмотрел. — Я поражаюсь вам, Эндрю. Вы бы сделали потрясающую карьеру на Западе!

— Фирма уже есть, — проигнорировал я новый призыв «выбрать свободу». — Ферринг. Делают искусственные гормоны, но у них сейчас серьезные финансовые трудности. Можно купить за недорого.

Больше всего Солка потрясло, что у меня есть собственный капитал в венском банке и я готов профинансировать сделку. Он долго в это не мог поверить — пришлось тайком, из портфеля продемонстрировать чековую книжку Райффайзена.

— Деньги есть, своего человека в совете директоров нет, — теперь уже я внимательно посмотрел на Солка. — Самого Фредерика Паульсена можно оставить на его месте. Но кто-то хотя бы на первых порах должен за ним присматривать, да и двигать вопрос с димебоном в компании, проводить клинические исследования, — я глубоко вздохнул. — Вы получите десять процентов. Просто за то, что согласитесь раз в месяц прилетать в Швейцарию и давать пинков местным камарадам.

Солк тихо засмеялся:

— Советы точно продадут патент на этот димебон?

— Ручаюсь.

У меня есть Галя, у меня есть Суслов. Впрочем, Галя все больше и больше теряет свои позиции — как папа умрет, про нее все забудут. Надо спешить.

— Тогда я в деле. Готов даже вложить своих средств — это будет любопытный опыт.

— Думаю, не потребуется. Но на всякий случай, отказываться не буду.

* * *

Толстый и тонкий. Фредерик Паульсен и Ганс Вебер — банкир Кредит Суисс — вышли будто из пьес Чехова. Тощий, желчный владелец Ферринга смотрел на нас волком, есть отказался, заказал только апельсиновый фреш. А вот Ганс выбрал себе два салата, отбивную с картошкой, взял пива. Он был шумным, жизнелюбивым, как все толстяки. Я поймал себя на мысли, что никогда не слышал, чтобы пузан кончал жизнь самоубийством. Инсульт, инфаркт, рак, что угодно — только не суицид. А вот тонкие...

Когда Раппопорт, взявший на себя роль переводчика на немецкий, представил сначала меня со всеми регалиями (по руками пошел Ланцет со статьей), а потом Солка — атмосфера мигом переменилась. Пуальсен начал улыбаться, банкир так и вовсе расцвел. У него с собой были все финансовые документы и мы тут же погрузились в расчеты.

Моими тремястами тысячами можно было легко закрыть кассовый разрыв, но на развитие фирмы требовались дополнительные средства. У Фредерика был план, как выйти из кризиса — планировался ускоренный выход с новинкой — терлипрессином. Что-то про лечение кровотечения из варикозно расширенных вен пищевода. Очень «узкий» препарат. Что-то он, конечно, заработает, но кардинально ситуацию не спасет. Убытков по году ожидается больше полумиллиона долларов. Это если не закрывать фабрику под Килем.

Мы переглянулись с Солком, Джонас мне кивнул:

— Я тоже вложу триста тысяч долларов, но мы с Эндрю хотим контрольный пакет акций.

Пошла торговля. Паульсен упирался, мы давили. Решил все Вебер. Он пристукнул ладонью по столу, чуть не уронил бокал с пивом:

— Фредерик, ты не в той ситуации, чтобы отказывать господам. Если сделки не будет — банк заберет компанию по банкротству и сам продаст ее. Уже без твоего участия. Советую соглашаться — условия более чем приемлемые. Ты остаешься директором, дело всей твоей жизни будет процветать. Господа, похоже, дадут не только деньги, — Ганс на нас внимательно посмотрел, потом постучал жирным пальцем по Ланцету. — Но и разные интересные идеи. Я прав? Эндрю, Джонас?

Мы дружно кивнули. После его Паульсен вздохнул, протянул руку. Мы ее пожали по очереди. Сделка совершилась. Я и Солк получали по тридцать процентов акций, Раппорту за ушлость упало два процента уставного капитала в виде комиссионных.

Мы обсудили детали. Я заявил, что подпишу доверенность на Солка на совершение сделки, выпишу переводной чек. И дальше, Джонас после окончания конференции, урегулирует все юридические вопросы, проведет первый совет директоров.

Сделку отпраздновали шампанским. Я не стал мелочиться и заказал «Клико». Кислятина с пузырьками, между нами говоря. Но символ — просто отличный.

* * *

Вот как назло сегодня экскурсия по ленинским местам. А вечером на концерт, надо успеть. Хотя на глобусе Цюриха, купленном за пять франков в киоске в лобби «Суиссотеля» расстояние от нашего отеля до этого самого Галленштадиона не очень большое, километра три. Успею. Люба же меня отпустила, даже предложила позвать к себе Коваленю, чтобы я ушел незамеченным. И билетик у меня есть, двадцать франков отдал. Танцпол.

Оказалось, Ильич в Цюрихе тусил на ограниченном пятачке в историческом центре. Нас туда отвезли на автобусе, а потом крендель из консульства погнал нас пешочком, ибо это проще. Что вам сказать? Улица как улица, магазинчики, арт-галереи, кафе. Обычный туристический набор.

Нам показали место, где был какой-то кабак, где Ильич пил пивас и слушал местных певичек. Экскурсовод об этом промолчал, а я извлек сведения из своей памяти. Лет через пять с целью очеловечивания образа вождя народу начнут скармливать такую информацию.

Шпигельгассе ничем от окрестных улочек не отличается. То есть вообще. Те же безликие здания. Возле четырнадцатого дома, серой пятиэтажки, кучкуется группа человек десять, взирают хором куда-то вверх. Еще соотечественники? Подошли поближе — нет, на испанском гутарят. Ленин то, Ленин сё. Оказывается, не только советские сюда паломничество устраивают. Пощелкали фотоаппаратами, и ушли. А музей?

Оказалось, никакого музея нет. Вообще. Власти Цюриха зажали. Или наши не смогли договориться. Но Ильичу досталась только табличка под окнами третьего этажа, мол, Ленин (просто фамилия, без имени даже) жил тут с ноября шестнадцатого по апрель семнадцатого.

Я достал «ФЭД», взятый Аней напрокат у каких-то знакомых, и навел объектив на надпись. Щелкнул, а потом подумал, каково будет показывать парторгу фото, на котором написано, что Ленин — фюрер. Прямым текстом. «Lenin der Führer der russischen Revolution».

* * *

До Галленштадиона я шел по-барски, не спеша. Времени было вагон. Дорога и вправду километра три. И блуждать не пришлось — всего один раз повернуть, дальше по прямой. Народу на подходах становилось всё больше. Естественно, молодежь. Попадались и пьяные, и обкуренные, но вели себя они довольно корректно. Гоготали между собой, но морды бить никому не пытались. Я вспомнил какой-то рассказ о революции в Германии в восемнадцатом году. Собрались, типа протестовать против чего-то. Тут войска, полиция, разгонять. Народ начал разбегаться во все стороны, но быстрому рассасыванию публики помешало перемещение убегавших строго по парковым дорожкам. Вот и эти: выпили, дунули, но всё в пределах закона. Азия-с.

Купил футболку за пятерку, программку за франк. С одной стороны на немецком, с другой — на инглише. Тринадцать тысяч зрителей сегодня. «Дженисис» впервые в туре начали использовать осветительную аппаратуру Vari-Lite за миллион баксов. Короче, шоу — быть.

Что вам сказать? Это было охрененно. Я не очень любил стадионные концерты, считая их элементом чёса на максималках, когда «мильён меняют на рубли», но тут... Если бы хотелось предъявить претензии, то не за что. Отпахали ребята на все сто сорок шесть процентов. Бэнкс спрятался за нагромождением клавишных, высоченный Резерфорд стоял столбом, только гитары менял, зато Коллинз, еще молодой, хоть уже и с заметной лысиной, метался живчиком по сцене с бубном в руках. И пел... проникновенно, короче. Не могу сказать, что «Дженисиз» входили хотя бы в первую десятку моих предпочтений, но о потраченной двадцатке я не пожалел ни разу. Будет что вспомнить.

На обратном пути меня попытались немного ограбить. Реально, трое евроафриканцев подошли и начали слегка быковать, типа, с какого раёна, дай закурить. На немецком, правда, но интонация была та же. Я вспомнил совет, который сам же и давал Солку, и решил проверить, действует ли фишка на швейцарской земле.

— Иш руссише. Зовиет. Ферштие? Чо хотел, браток?

До гостиницы провожать не пошли, но отстали практически мгновенно. Похлопали по плечу, вполне миролюбиво сказали «Гутен абенд», и скрылись в темноте. Уважают!

* * *

В Шереметьево всё как-то тянулось, будто в замедленном фильме. Ходили, блин, как вареные. Очередь на погранконтроль пришлось отстоять больше часа. Плюс багаж тоже на ленту бросали по одному чемодану в минуту. Бесит, а что сделаешь?

Вот кто мешает поставить не два телефона-автомата, а хотя бы пять? Чтобы очередь была поменьше. Гады, одно слово. А сейчас еще на автобус то же самое, потому что на такси — в разы больше больше жаждущих. Дождался, зашел в душную кабину, бросил двушку и набрал номер своей же квартиры.

— Привет, не ждала?

— Обижаешь, начальник, — засмеялась Аня. — С раннего утра в окно выглядываю, в аэропорт три раза дозвонилась. Всё в порядке у тебя?

— Ага. Сейчас попробую на такси доехать, а то на автобусе не охота.

— Слушай, тут недавно дядя Лёва звонил, просил срочно связаться. Тебе номер продиктовать?

— Не надо, есть.

Что Лебензон теперь мне почти родня, я привыкнуть никак не мог. Впрочем, очно я с ним после увольнения не встречался ни разу. Достал еще монетку, скормил аппарату под гневными взглядами ожидающих по ту сторону стекла.

— Лев Аронович, здравствуйте, Панов. Что случилось?

— Здравствуй, Андрей, — в трубке раздался глухой голос главврача. — Случилось. Два часа назад на вызове застрелили Лену Томилину.

КОНЕЦ 3 ТОМА