Глава 9

Утром на построении невыспавшийся Евстигнеев долго ходил вдоль первой шеренги, потом перешел ко второй. Якобы оценивал правильность подшивки подворотничков. Ага, так это ему интересно. Но вот он остановился буквально за несколько человек от меня. Грудь этого человека при команде «Равняйсь» я бы не увидел, но всё равно — ничего не пропустил. Наш командир принюхался и сказал:

— Курсант, фамилия ваша как, напомните.

— Курсант Давыдов, тащ капитан!

— Отлично. Сейчас пройдите в казарму и напишите объяснительную по факту распития спиртных напитков в расположении. Потом я приложу его к своему рапорту, и вы будете отчислены. Пора, пора уже послужить Родине два годика рядовым!

Да ладно, капитан, гонево натуральное. На понт берет, ежу понятно. Правда, Давыдов, Вадик, тот самый блондинчик, который ухлестывал за Шишкиной, к иглокожим не относился и потому побрел в казарму с видом идущего на казнь. Но молодец, не пытался просить прощения и умолять. На сапогов это, как правило, не действует.

После Вадика Евстигнеев поиски жертв прекратил, для виду прошелся вдоль строя, отправил кого-то перешивать подворотничок, и скомандовал идти на завтрак. Сам он куда-то скрылся, но точно не в казарму, так что я успел быстренько сбегать туда и найти Давыдова, гипнотизирующего пустой тетрадный листик.

— Так, пойдем на завтрак сходим, потом решим твою проблему, — сказал я.

— Да не до еды сейчас, — заныл Вадик. — Ты что, не слышал, отчислят же.

— Не переживай, всё будет хорошо, — подтолкнул я его к выходу. — Быстрее, а то наше масло кто-нибудь съест.

Вадик, похоже, решил, что я его ангел-хранитель, и потому больше не сопротивлялся. Поел столовскую еду, даже хлеб с маслом. В принципе, учитывая качество блюд из котла на пол кубометра, это как раз было основной пищей, вместе с чаем. Впрочем, последний пили не все, памятуя миф о примешивании в напитки брома. Ответственно заявляю: никаких бромидов в солдатскую еду не добавляют, вместо них в армии существуют занятия в стиле «бери лом и подметай плац» и «копать отсюда до обеда, потом зарыть». И никакие седативные не нужны.

После ответственного мероприятия согласно уставу военнослужащему дается тридцать минут на перекур. Никто не вправе трогать солдата, даже самый противный командир. А мы с Давыдовым пошли писать объяснительную. За нами увязался Давид, после памятной истории с хвостовкой считавший меня чемпионом мира по отмазкам и решивший получить мастер-класс.

— Ты, Вадим, главное, не сопротивляйся, а просто пиши то, что я тебе продиктую.

— Да я хоть на китайском готов, лишь бы отстали, — ответил он и взял ручку.

— Так, сначала шапку. Командиру учебной роты капитану Евстигнееву курсанта... дальше сам. Помнишь ведь, как тебя зовут?

— Всё бы вам шуточки, — пробормотал блондин, дописывая свои инициалы. — После этого что?

— Пиши. Я, курсант Давыдов, третьего июля восемьдесят первого во время самоподготовки пошел на спортплощадку для занятий по улучшению физической формы.

— Коряво как-то получается, — заметил Вадик, но дописал.

— Зато по-армейски, — ответил я. — Продолжай. Но при выполнении «больших оборотов» на перекладине принял недостаточные меры страховки. По этой причине я сорвался, перелетел забор воинской части, упал и потерял сознание. Очнулся от того, что неизвестные лица пытались привести меня в чувства при помощи вливания коньяка в рот. Таким образом я принял алкоголь вне зависимости от своих желаний. Обязуюсь впредь не пренебрегать мерами страховки при выполнении упражнений на спортплощадке.

Давид рядом хрюкнул, Вадим открыл рот:

— Всё?

— Да. Число, подпись, и относи.

— Нет, ты правда думаешь, что это прокатит? Это же бред!!!

Вадима можно понять — какой-то хрен с бугра, который, возможно, точит на него зуб за подкаты к девушке, диктует ему откровенную ересь. А на кону отчисление со сборов, несданный экзамен по войне и гарантированный вылет из института. А это что? Правильно. Два года в кирзачах.

— Дава, расскажи ему про хвостовку, — вместо ответа предложил я.

— И что? — после повествования Ашхацавы спросил всё ещё сомневающийся Давыдов.

— Бажанов порвал заявление, позвонил на кафедры и сам договорился о досдаче! — улыбаясь от уха до уха, сообщил абхаз — А тут даже лучше. Рассмешишь — победишь.

Вадик взял объяснительную и пошел в канцелярию. Через минуту он выскочил как ошпаренный.

— Ну?! — мы с Давидом одновременно схватили Вадика за руки

— Катаются по полу. Все. От капитана до подполковника!

— Ну вот, а ты боялась, — я покровительственно похлопал Давыдова по плечу. — Только юбочка помялась. И давай без залетов. Второй такой объяснительной у меня нет.

* * *

Присяга прошла буднично. К счастью, в отличие от срочников, парадки нам не выдали. Кошмарная форма. По жаре — особенно. Так что мы просто погладили наши хэбэшки, подшили свежие подворотнички, и почистили сапоги. И автоматы с пустыми магазинами выдали для красоты. Почему-то считается, что присягу надо принимать только с оружием в руках. Наверное, тогда слова про долг, тяготы и лишения правильным образом ложатся в мозг советского человека.

Хуже всех, конечно, отслужившим своё. Им тоже пришлось стоять в строю и смотреть, как их товарищи в четыре очереди выходят, становятся у стола и зачитывают из красной папочки то самое «Я, гражданин...». Примерно по две минуты на выступающего, с учетом подхода и отхода. Часа полтора мурыжили. Ну и всё. В конце мероприятия пронос знамени с балетом и духовым оркестром местного розлива. Ну, все эти «Первый взвод прямо, остальные направо, на одного линейного дистанция» и прочие малопонятные обычному человеку вещи. Ладно, закончилось — и хорошо. Осталось отбыть тут до конца и выбросить из памяти потерянное напрасно время.

* * *

В этот день всё начиналось как обычно — построение, потом занятия по химзащите. Звучит скучно, а на самом деле очень интересно. На полигоне поставили палатку, в ней испарили немного хлорпикрина, и начали запускать в нее курсантов. Нет, сначала всё как положено: инструктаж, тренировки, никто не остался обделенным. Все были красивыми и веселыми, ведь надеть и снять противогаз — занятие, только случайно не внесенное в перечень наркотиков, такую безудержную радость вызывает это дело. Особенно если повторить его двадцать раз подряд.

А потом каждый заходил в хлорпикриновую палатку и надевал противогаз. Всех, кто сделал упражнение неправильно, отлично было видно. Вон, сколько этих гавриков рыдают в сторонке. Пятеро. Из полутора сотен. Спрашивается: они чем пол дня занимались? Ведь после такой подготовки даже умственно отсталый сделает всё как следует. А студент-медик — нет.

Мысли о человеческой глупости прервал призывный клич Евстигнеева «Курсант Панов! Ко мне!». Чего ему надо? Запасной носовой платок? А то он свой уже трижды промочил и высушил, наверное. Потому что тенёк возле палатки условный, а у нас тут, между прочим, июль. Не сорок, как в каком-нибудь Лимасольске, но припекает. А советская военная форма, даже офицерская, на жару не рассчитана.

Выполнять собачью команду, как это прописано в уставе — сначала бегом, а потом примерно за пять шагов перейти на строевой шаг, чтобы остановиться и доложить о прибытии, я не стал. Перетопчется. Кстати, у нас был один такой садюга-комроты. Бывший тракторист из болгарского села в Одесской области, Степа Делчев. Этот гад садился на лавочку, замечал кого-нибудь, не очень быстро перемещающегося. Командовал «Ко мне!», дожидался подбега — и возвращал свою жертву на исходную. Тоже бегом, конечно же. И так, пока не надоест.

Так вот, подошел я к нашему капитану если не прогулочным шагом, то близко к этому, обозначил отдачу чести, и сообщил, что курсант Панов прибыл.

— А ты служил срочную? — полюбопытствовал Евстигнеев.

— Никак нет, тащ капитан, воспользовался предоставленной согласно законодательству отсрочкой.

— А ведешь себя как дембель. Посмотришь на тебя — так хоть забейся, что служил.

— Не против. А то у меня от стипендии немного осталось, — я совершенно спокойно улыбнулся, намекая командиру о его шаловливых ручках.

— Давай, Панов, в штаб батальона. Ждут тебя там.

— Есть в штаб батальона.

Я спокойно дошел до второй казармы, в которой искомое и располагалось. Всё тут одинаковое — двери, таблички, краска на стенах. Хоть в Мурманске, хоть в Петропавловске-Камчатском. Посмотрел на сапоги — запылились. Непорядок. Почистить бы, но лень. Воспользуемся старинным методом. Я зашел в умывальник, открутил крантик в ножной ванной и сунул ногу вместе с сапогом под струю воды. Хорошо-то как, Настенька! Прохладно!

— Ты так обувь испортишь, — осуждающе сказал кто-то от входа в умывальник.

Я оглянулся. Ага, хлопчик со второго потока. Ильхамов, что ли? Не помню. Но с сержантскими лычками на погонах и с красной повязкой дежурного по роте.

— А вы, коллега, планируете эти сапоги носить восемь месяцев, пока замену не выдадут? — поинтересовался я.

— И правда, — смущенно засмеялся студент. — Не подумал. Армейка никак из головы не вылезет. А ведь сколько лет прошло уже. Служил?

Я неопределенно пожал плечами, вытер подошвы сапог о тряпку, и отправился в канцелярию. Постучал для порядка в дверь, доложился.

— Идите, собирайтесь, за вами из Москвы к тринадцати часам транспорт прибудет, — сказал мне сидящий за столом майор. — Ждут вас!

Майор показал глазами наверх. Ну не бином Ньютона. Вариантов, кто ждет — всего два. Три если брать генерала Цинева.

Я пошел к нашей казарме. Интересно, кто? Галя? Суслов? Что гадать, скоро узнаю. Мне сейчас надо вещи свои из каптерки забрать. После памятной встречи с капитаном всю гражданку сдали туда. Объяснили это дело заботой о сохранности имущества. Мол, у старшины целее будет.

Каптерщик, гадина, сидел у ротного писаря и дул чай. Ылита, что сказать. Два самых главных человека, если по меркам срочной службы. И ответил мне хозяин портянок, сапог и подштанников с запасными комплектами формы, что без разрешения старшины или командира роты ничего отдавать не собирается. В своем праве. А вдруг я в самоход собрался, или еще чего натворить. А его потом спросят, с какой такой радости... Если есть возможность переложить ответственность на иных лиц — делай это обязательно. И попа твоя будет целее.

А где сейчас старшина? Правильно, сидит у хлорпикриновой палатки и следит, чтобы курсанты не выпили химикат. А командир роты, используя фуражку вместо веера, торчит рядом. Придется идти. Недалеко, но все равно неохота.

Евстигнеев известие о моей предстоящей отлучке почему-то встретил в штыки.

— С чего мне вас отпускать, товарищ курсант? — взбеленился он. — Мало ли кто там по телефону позвонил? Мамка пирожков напекла и решила сыночку покормить? Будет письменный приказ, тогда и отпущу! Федорчук!

— Слушаю, — флегматично отозвался старшина, покуривавший в тенечке. Вот что странно: даже капельки пота на гимнастерке не видать. А ведь не худощав товарищ прапорщик!

— Вещи этому... Панову не выдавать! До особого распоряжения!

— Ага, — сказал, затянувшись, старшина. — Не выдам.

На что рассчитывал Евстигнеев — не знаю. То ли ему пофиг на всё, то ли он просто дурак. Я ничего не сказал, отошел в сторонку. Тебе, капитан, пора достать из загашника старые старлейские погоны, чтобы лишняя дырка глаза никому не мозолила, и учить правильное произношение географического объекта Панджшерское ущелье. Потому что это мне по барабану, а тем, кто вызывает — нет. Спросят, почему не примчался по первому зову, я так и скажу.

Я сел рядом с Давидом, опустил пилотку на глаза и расслабился. Золотое правило — есть возможность отдохнуть, так воспользуйся. Не прошло и минуты, как рядом кто-то кашлянул. Обозначил присутствие. Ага, Федорчук. Вот кто у них тут умнее оказался.

— Шо там у тебе? — с густым южнорусским акцентом спросил он. — Кто вызывает?

— Понимаете, товарищ прапорщик, — я встал, отряхнул тыл от травинок, и отвел его чуть в сторону, прихватив за локоток. — Так получилось, что я работаю на «скорой». В Кремлевке, — я посмотрел в глаза старшине, тот кивнул. — Пациенты там... непростые есть. Вот, одна... без фамилий, ладно? Короче, соглашается, чтобы лечил ее только я. Женщина с очень сложным характером и судьбой. Вы извините, но... могут быть последствия, — и я посмотрел на погон Федорчука.

— Эх, — тяжело вздохнул старшина и продолжил с тем же очаровательным акцентом: — Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь. Йды, скажеш каптеру, я розришив... Зрозумив?

* * *

Когда сидишь в гражданке на территории воинской части, то чувствуешь себя немного не в своей тарелке. Вокруг все одинаковые, а ты — нет. Но я стойко переносил тяготы и лишения. В присяге так и написано. Мучаюсь в кроссовках и футболке с надписью «Bob Marley 1980 Uprising World Tour». В Вене купил, сумасшедшие деньги отдал — пятьдесят шиллингов, очень уж мне понравился улыбающийся Боб. Одни штаны отечественные, потому что льняные и легче джинсов.

Я ждал как раз у штаба батальона, где и говорили. Оказалось — промахнулся. Никто чуждые машины на территорию части запускать не собирался, надо на КПП идти. Это мне тот самый дежурный сказал. А я, дурень, не додумался. Помчался туда.

Прислали за мной простой РАФик. Внутренности, правда, те самые, не общегражданские. Всё что надо для слуг народа. И доктор незнакомый на переднем сиденье. Лет сорока, коротко стриженый, волосы цвета перец с солью. Не худой и не полный. Средний такой, малозапоминающийся. Он сначала, как я сел, ко мне повернулся, в курс дела ввести, а потом совершенно демократично перелез в салон.

— День добрый. Зовут меня Крестовоздвиженский Анатолий Варфоломеевич. Нарколог. Короче, без вас... не соглашается она.

— Так мне тогда товарища надо взять, мы с ним...

— Санкция дана на вас. Больше никого. Понятно? — резко спросил доктор.

— Да, — кивнул я.

— Вот и хорошо. Поехали, Григорий Васильевич, — скомандовал он водителю.

Пока ехали, нарколог с насквозь поповскими ФИО поведал, что стряслось. Изложил анамнез. Времени у нас на это дело было — вагон. Хоть РАФик и разогнался, выбравшись на трассу, больше сотни, но нас с Галей разделяло километров семьдесят. Даже если все время так топить, меньше сорока минут на дорогу не уйдет.

Брежнева пила уже больше недели. Тяжело и беспробудно. Вчера вечером организм взбунтовался, переполнившись отходами производства, и теперь она страдала на квартире Буряце. Позвонила кому-то наверху и заявила, что есть только один человек, которому она доверяет — Андрюша. Приехавшую инициативно бригаду она даже на порог не пустила. Нет, сама Галя передвигаться не в силах, но кто-то там с ней был. Боря, наверное.

Доктору сейчас не позавидуешь. Дело не в субординации, мол, придется идти на поводу и ставить себя в заведомо подчиненное положение относительно студента. А в ответственности, потому что вызов — его. Поэтому на вопрос, что я там собираюсь колоть и как, я ответил без утайки. А что скрывать? Всё давно известно, испытано и проверено. В любой стране мира процесс будет проходить примерно одинаково. А нюансы... у каждого свои.

Первым делом он полюбопытствовал, какой там предполагаемый объем инфузии. На организм такого веса и с такой продолжительностью возлияний — литра два. Глюкозки, чтобы мозги подкормить, аскорбиночки в качестве антиоксиданта, электролитов для сердца, аминокислоты, витамины, седативные. Натуральный экзамен устроил мне попович, но... там где он учился, я преподавал. На любое его «а почему?» у меня был убийственный аргумент, причем не на уровне фельдшера-капельника, а на клеточном и молекулярном. Как там писал поэт, из прокапанных мною можно составить город? Вот и я об этом. Плавали, знаем.

Без лишней самоуверенности — знаю я побольше нынешних наркологов. Дозировать информацию приходится. Конечно, с зубрами типа Довженко я и рядом не стоял, тот харизмой брал, но так, на среднем уровне — любого уделаю. Кстати, по поводу Александра Романовича — метод еще не получил огласки. Года через три вроде признают. Вот смеху было бы, покусись я на самый разрекламированный способ лечения отечественной наркологии. Но гипноз у меня никогда сильным местом не был, да и не очень я метод Довженко люблю. Баловство, если брать большие сроки.

Пока мы обсуждали стратегию детоксикации, и Балашиха промелькнула за окном. В животе неприятно забурчало. Конечно, в тюрьме сейчас ужин, макароны дают. А у курсантов — обед. К хорошему организм быстро привыкает, и если его каждый день кормить, даже и не очень качественной пищей, но три раза и в одно и то же время, то потом он начинает бунтовать, не получив дозу. У меня даже возникла мысль остановиться и купить что-нибудь, но потом я подумал, что у Бори в холодильнике «Розенлев» должно храниться немало вкусняшек, которыми он поделится. Можно и потерпеть, через каких-то полчаса на месте будем.

Крестовоздвиженский, убедившись в моей компетентности, других тем не затрагивал, уселся поудобнее, вытянул ноги, и закрыл глаза. А если начальник так делает, значит и подчиненному тоже можно — солдат спит, служба идет.... Шоссе Энтузиастов я уже видел неоднократно, ничего интереснее, чем легкая дрема, не наблюдается.

Приехали на Кутузовский, нагрузились необходимым, и пошли. Доктор молодец, нос не воротит, помог донести барахло до квартиры. Звоним. Странное дело, открыл не Буряце, а какая-то смутно знакомая женщина. Спросила, кто мы, и впустила. Лет сорока, наверное. Артистка, может, или певица, кто их знает, Галиных подруг. Их возле нее немало вилось всегда. А для меня факт, что кто-то в кино снимался, вовсе не повод запоминать человека. Поработала швейцаром — и ладно.

Что-то я несколько агрессивно настроен. К чему бы это? Ситуация привычная, пациентка знакома. Доктор со мной, если что — поддержит. Наверное, попович всё же немного раздражает. Интересно, а первый отдел ему мозг долго выгрызал при трудоустройстве? Или папа Варфоломей уже не духовного сословия был?

Не о том думаю. Надо о работе, о клиентке, а мне в голову только генеалогия коллеги лезет. Может, его дедушка был пламенный революционер, а имя сыну дал в честь соратника по эксам и боевому девятьсот пятому.

— Сюда, пожалуйста, — позвала нас встречающая. Усталый голос, достало ее, наверное, а не откажешь принцессе, будешь терпеть до упора.

Галя лежала в той же комнате, что и в прошлый раз. Да уж, запой редко кого красит. На вид ей сейчас — кабы не больше, чем папе. Дышит тяжело, кожа землистая, в уголке рта и на подбородке плохо вытертые следы рвоты. Пыталась поесть, а не пустило. И запашок... на магазин «Золотое яблоко» ни разу не похоже.

— Галина Леонидовна! — позвал я.

Она приоткрыла левый глаз и прохрипела:

— Андрюша... приехал... спасай меня, дуру...

— Сейчас, Галина Леонидовна, всё будет хорошо, надо немного потер... — вступил Крестовоздвиженский, подходя к ней с тонометром.

— Ты кто? — крякнула принцесса. — Пошел на хер отсюда... меня Андрюша полечит...

— Нельзя так, — влез я. — Мы люди подневольные, начальство потом накажет. А Анатолий Варфоломеевич — мой коллега и очень хороший врач. Я без него работать не буду.

— Ладно, сиди, — смилостивилась Галя. — Дай рот смочить, высохло всё...

Не успел я поискать глазами воду, как рядом возникла дамочка-помощница, держа в одной руке кружку, а в другой — бутылку газировки.

— Вот, Галочка, холодного нарзанчика, сразу легче станет, — забубнила она, наливая минералку.

— Отставить! — сказал я. Брежнева болезненно поморщилась. Продолжил потише: — Теплой кипяченой, во рту пополоскать, она глотнуть сейчас не сможет всё равно.

Процесс пошел. Померил давление, температуру даже, на всякий случай. Для такого очень вполне сносно. Тридцать семь градусов ровно, сто сорок пять на девяносто миллиметров ртути. Начали инфузию. Теперь только сиди и жди, да меняй флаконы. Ну, и скорость вливания регулировать. А то зальешь слишком быстро — усвоиться не успеет, медленно — опять толку никакого.

Доктор сидел в уголочке, думал о чем-то своем. Только морщился слегка время от времени. Да, тяжкий дух от наследницы. Аж глаза щиплет. Как я этот момент из памяти выпустил. Тоже мне, специалист. Да с этого начинать надо было!

— Будьте добры, принесите таз с теплой водой и два полотенца, — попросил я помощницу.

Ага, сообразила, и бельишко прихватила переодеться Что ж ты раньше подруге организм не протерла?

— Галина Леонидовна, вы извините, давайте мы вас оботрем немного, — позвал я задремавшую Брежневу.

— А? — встрепенулась она. — Что, воняет от меня? Как от свиньи, наверное. Извините. Не подумала.

Дамочка быстренько раздела Галю. Ночнушку только пришлось срезать, но слегка ожившая принцесса заявила, что ничего страшного, она и в трусах под простынкой полежит, а потом оденется.

После водных процедур стало и вовсе хорошо. Правда, на Брежневу напала плаксивость. И жалко ей было не себя, как это обычно случается, а Борю. Оказывается, Буряце недавно приняли. Обвиняют не то в убийстве актрисы Зои Федоровой, не то в краже бриллиантов у циркачки Бугримовой. И дело не у МВД, а у чекистов — хрен отмажешь через мужа.

Рассказ был бестолковый и сбивчивый. Я даже подумал, что фонтан красноречия надо бы немного прикрутить и уже перемигивался с Крестовоздвиженским на предмет седативных препаратов. Что бы такого жахнуть, чтобы она и успокоилась, и не пришлось бы потом таскать тело на себе в туалет?

— Будьте добры, сделайте нам чай и перекусить что-нибудь, — попросил я помощницу, так и остающуюся безымянной. Надо хоть узнать как к ней обращаться, а то невежливо получается.

Она кивнула и встала. Тут загремел замок входной двери, в квартиру зашло судя по топоту сразу несколько человек.

Мы вышли в коридор — нам навстречу двигалась толпа короткостриженных мужчин.

— Ага, вот вы где, — вперед выдвинулся крепыш лет тридцати. Светло-серые брюки, голубая рубашка с короткими рукавами — А то сказали, что медики в квартиру зашли. Я — следователь следственного управления КГБ СССР Литвинов.

Перед моим носом быстро раскрыли удостоверение, закрыли.

— Мы здесь для проведения обыска...

— Ах вы ж суки! — закричала Галя из комнаты. — Убью, твари!

Я опешив, оглянулся. Дочка Брежнева вскочила с кровати, вырвав капельницу из руки и поперла на следака как была, в одних трусах.