1. Пасхальные подарочки
16 апреля 1894 года мы с Фролом возвращались с пасхальной всенощной вдвоем… Аптекарь простыл и не рисковал высовываться на холод.
Исповедь и причастие после поста дают совершенно особенное настроение, когда хочется быть лучше, совершать добрые поступки, любить…Моя вторая Пасха здесь. Обживаюсь потихоньку.
Мы не торопились — после смерти Анфисы Платоновны нас особо-то никто и не ждал, так что прогулка обоим показалась кстати. Шли молча, аккуратно неся в себе праздник. От Ильинской площади с ее храмом до нашего дома в моем девичестве я добегала минут за 15, но здесь и сейчас дорога вполне могла занять и час. Иногда мимо проезжали возки, в которых горожане с улыбками ехали домой. Каждый в ладонях нес кусочек воскресения Господнего, и струйки крохотных огоньков растекались по улицам. Мы миновали кладбищенскую ограду, прошли овраг, рассекающий Ильинскую улицу и потихоньку пошли вверх. Каждый встречный, независимо от сословия, говорил «Христос Воскресе!» и мы отвечали с легким полупоклоном «Воистину Воскресе!». Что-то праздничное в двадцатом веке было безнадежно утрачено.
На углу Петиной улицы нам наперерез сложным зигзагом шел офицер. Невысокого роста, щуплый, большеглазый. По всему видно — из веселого дома шел: расхристанный, шинель кое-как накинута, в руке револьвер.
— Пресвятая Богородица…. - перекрестился Фрол. — Нешто и в святой день блудят?!
— Христос Воскрес! — проблеяла я.
Офицер поравнялся с нами, сфокусировал взгляд на мне, поклонился и с тихим «Не надо, не могу, хватит!» приложил дуло к виску.
Вот это поворот.
— Нет! — я бросилась на него, рука дрогнула, пуля ушла в небо, а мы с несостоявшимся самоубийцей упали на землю. Хорошо хоть подморозило — не в грязь. Все трое задумчиво смотрели на дымящийся ствол.
— Воистину Воскрес! — договорил Фрол.
— А давайте чайку выпьем. Праздник же. — на автомате предложила я и умоляюще уставилась на Фрола. Как-то сложилось, что эта формула срабатывала в других ситуациях, повезло и сейчас. Фрол помог встать мне, как кутенка поднял и оттряхнул впавшего в ступор военного, и бодро, едва ли не вприпрыжку мы отправились домой.
Агафья накануне еще отпросилась к родным, наготовив всего, лавка по случаю праздника была закрыта, и нам никто не помешал. Расположились в столовой.
Мы усадили все еще глубоко погруженного в себя офицера на диван и отошли.
— Ксения Александровна, что делать-то думаешь? — долгим взглядом уставился Фрол.
— Ну не бросать же его. — я как-то не подумала изначально о подводных камнях ситуации. — Оклемается — домой отправим.
— Пистолет-то куда дела?
— Вот. — Оказывается, это настоящий Смит-и-Вессон.
Я про них только в книжках читала, а тут в руках держу. Случились у меня очень непродолжительные отношения с коллекционером оружия, по итогам которых я научилась двум вещам: обращаться с оружием и убегать от одержимых всех мастей, так что разрядить его я с четвертой попытки сумела.
— И это умеешь?
— Чуть-чуть.
Он стоически вздохнул, снова не задал ни единого вопроса и переложил пистолет поближе к задремавшему офицеру. Спящий, он выглядел совершенно безобидно. Темные волосы, чуть кудрявые на концах, длинные ресницы, пухлые губы под едва пробившимися усиками. Не такой уж он и низкий — просто рядом с Фролом все кажутся щуплыми. Через 20 лет будут командовать полком. Если повезет — успеет эмигрировать. Или нет.
Мы совместными усилиями сняли шинель, укрыли одеялом и оставили в покое.
Рассвело. Я накрыла на стол, и мы сели завтракать, тихо, по-семейному. К обеду ожидали Рябинкина, возможно, другие соседи заглянут, а тут у нас этакий натюрморт.
Мы похристосовались, обменялись подарками — я подобрала шефу новое перо, а мне перепало нарядное платье. Офицер спал.
После недолгих препирательств решили перенести его в мою новую спальню.
Фрол был в принципе против, ибо неуместно и срамно, на что я снова упомянула об отсутствии всяческой репутации, и он обиженно засопел.
* * *
Гости шли чередой. Все-таки формально мы еще пребывали в трауре, так что большого приема делать не стали, но яиц и куличей нам принесли немало. Гость продолжал спать, и я уже пару раз проверяла у него пульс.
К вечеру пришел Рябинкин с друзьями и Фролушка сел с ними за стол. Я немного поразвлекла честную компанию и удалилась к себе.
Занять себя было определенно нечем. После смерти старой хозяйки обязанности у меня стали более рутинными и выполняла я их быстро. Поэтому покопалась в конфетнице, нашла любимые марципаны и устроилась в кресле у подсвечника с гитарой. Праздник же, значит можно и с ногами залезть. Я тихо.
Всегда до слез. С детства.
Я уже почти доиграла, когда со стороны кровати послышался шорох. В сумерках на белоснежной коже лица темные глаза особенно ярки.
— Христос Воскрес, сударь! — я улыбнулась ему как родному.
— Воистину Воскрес!
— Вам, пожалуй, стоит одеться.
Ну до чего восхитительно, когда мужчина умеет краснеть! Есть в этом времени какая-то невинность. При этом она локализована по разным сословиям — уличные дети тут лет с восьми уже ничему не смущаются, а вот люди благородного происхождения зачастую впадают в краску. Трудно им придется.
Я прихватила гитару и отправилась к гостям.
— Ксения Александровна, Ксения Александровна, сыграйте нам! — ко мне подсел почтовый чиновник Катусов. Этот взъерошенный худощавый шатен вряд ли когда станет героем Рябинкину, но в революцию уйдет с ушками.
— Ах, господа, разве я могу вам отказать.
В дверях показался офицер. Он ошарашенно посмотрел на наше собрание, щелкнул каблуками, произнес «Честь имею», развернулся и ушел.
Гости его даже не заметили. Мы с Фролом переглянулись, я пожала плечами и продолжила.
Аплодисменты — это всегда приятно.
Потом гитара перешла к Рябинкину, у которого получалось куда лучше, чем у меня.
И я не доживу до рок-музыки. Иногда это непереносимо.
Дальше все читали стихи. Я даже выступила со своими собственными. Имела успех.
Потом мы долго прощались с гостями, Фрол отправился их провожать, позже долго провожался с Рябинкиным и вернулся, когда я уже спала. А я лежала в кровати вдыхая запах незнакомого мужчины. Позабытое чувство, вызывающее странное томление в душе и теле.
* * *
Утром я распахнула портьеры солнечному весеннему дню. На лице блуждала улыбка, и мир казался каким-то чарующим, готовящим приятные сюрпризы. Один сюрприз я увидела у подсвечника — несколько купюр. Несколько минут смотрела в недоумении, а потом поняла — он же помнил, что пришел в бордель. Стало смешно, но еще немного горько, как от несостоявшейся сказки.
Мы позавтракали с Фролушкой, ни словом не упомянув вчерашний инцидент и вернулись к нормальной жизни. На Святой неделе лавка работала полный день моими заботами — это давало существенный прирост выручки, так как соседи наши уходили в праздник с головой. Мальчики работали, я подбивала счета, когда вошел очередной посетитель.
Посыльный из цветочной лавки принес букет белых лилий.
— Вам, барышня, велено передать. — выпалил конопатый мальчуган лет 10. Младше наших.
— Уверен? — я угостила его конфетой, которая была принята с благодарностью.
— Да! Его высокоблагородие так и велели барышне с зелеными глазами передать.
И сбежал. Я же осталась наедине с охапкой одуряюще пахнущих цветов. Мальчишки переглядывались и хихикали.
Со вздохом пришлось отнести это великолепие наверх, потому как аромат заполнял все помещение. Нашла вазу, поставила букет. Красиво.
До вечера я непроизвольно улыбалась. А с первыми сумерками в наши пенаты заглянул Катусов. С книжкой.
— Ксения Александровна, добрейшего Вам дня! — он аж заикаться начал. — Я был потрясен вчерашним вечером и вот принес Вам удивительнейшую книгу. Молодой автор, но уже известный.
«Иванов». Вот за что мне этот курс школьной литературы?
— Антон Павлович Чехов мне очень нравится, Дмитрий Денисович. Особенно пьесы у него удаются.
— Вам тоже так кажется? — и он говорил, говорил, говорил. Еле проводила.
* * *
За ужином Фрол долго глядел то на меня, то в тарелку.
— Ксения Александровна, я вот что спросить хотел…
— Да? — не люблю, когда он так мнется.
— Вам тут не скучно со мной?
Ой ты ж… Это к чему такое? Неужели Рябинкин, собака, таки ревнует?
— Нет, Фрол Матвеевич, мне очень интересно. Я люблю свою работу и очень благодарна за все, что для меня сделали. И Вы и матушка Ваша….
Он засопел, покраснел.
— Что-то случилось? — кто и что ему наплел? Отравлю гада без излишней щепетильности. — А насчет офицера этого — ну не буду больше людей подбирать на улице, если Вы против…
— Да что это…. Греху не дали случиться — дело богоугодное. — отмахнулся он. — Я ж понимаю, что Вам в обществе надо бывать, общаться с образованными, культурными.
Я выдохнула, подбежала к нему и обняла, поцеловав в макушку.
— Мне Вы — дороже любого общества.
Он хрюкнул и неловко обнял меня в ответ. Жаль, что мама не родила мне брата в свое время. Мы бы ладили.
— Да вчера вот сидели, беседовали… Я ж столько не читаю как вы все, песен не знаю, стихов не пишу. Как бревно с глазами.
Ой, а у нас комплексы. Кто же их так умело пестует-то?
— Фрол Матвеевич, при всем уважении, эрудиция не заменяет ума. Прочитать модный роман и прихвастнуть этим куда проще, чем делать свое дело, обеспечивать благополучие других людей и быть достойным человеком.
— Ну скажете тоже…. — Сдается мне, Фрола особенно никто и не хвалил. Мать была суровой, отец, видимо, тоже не успел, все время совершенствовал придирками, а любезный Антуан помыкает, как умеет.
— И скажу, и повторять буду покуда не поверите.
И воцарился у нас мир и благолепие.
* * *
Утром в лавку снова принесли цветы. На этот раз дюжину чайных роз.
Фрол с подозрением оглядел букет, пунцовую меня, хихикающих мальчишек и посыльного.
— Любезный, кто же у нас такой щедрый?
— Их вскблагородие….
— Вот значит, как. — Он нахмурил брови и рявкнул — Пусть сами придут, а не посыльных гоняют.
— Ну зачем Вы так, Фрол Матвеевич…. - робко квакнула я из-за конторки.
— А то взяли моду, уходить не прощаясь, а потом цветочки слать. — пробурчал он себе под нос, но так, что я услышала.
После обеда я отправилась в аптеку, и пропустила историческую встречу. О ней мне рассказал прибежавший впопыхах Данилка.
— Ксения Ляксандровна, там в лавке такое!!!! Там к Вам офицер пришли, а Фрол Матвеич его с лестницы грозятся спустить!
Вот год я не была никому интересна, а тут за пару дней полный аншлаг.
Непросто сохранять достоинство, когда душа в пятках. Я закрыла аптеку на ключ, повесила табличку «Перерывъ» и посеменила домой. Не успела все равно. С черным мундиром я столкнулась на выходе из лавки.
Офицер был сердит и несколько смущен.
— Позвольте представиться. Татищев, Пётр Николаевич, поручик Его Императорского Величества шестой резервной артиллерийской бригады. — и даже каблуками щелкнул.
— Нечаева, Ксения Александровна. — теперь я уже умела протягивать руку правильно.
И он тоже умел правильно ее целовать.
— Ваш… опекун рассказал о моем неподобающем поведении намедни. Я должен лично принести извинения Вам.
Опекун? Это самая тактичная форма того, что люди говорят о моих отношениях с купцом Калачёвым. А вот пауза намекает, что и о других версиях Пётр Николаевич тоже осведомлен.
— Это не страшно. Вы были не в себе, но все прошло. — Я не знаю, как быть еще деликатнее в данном вопросе. — Уходя, Вы оставили некоторые вещи…
Не можем же мы выбросить его уставное оружие. А он правильно понял, ибо побагровел.
— Сможете подождать?
— Сударыня, я к Вашим услугам.
— Я позволила себе разрядить Ваш револьвер…
В салфетку были завернуты отдельно патроны, деньги и собственно оружие. Он чуть подрагивающими пальцами зарядил револьвер, уложил его в кобуру. Деньги увидел, покраснел, брать не стал.
— И снова я Ваш должник, Ксения Александровна.
* * *
Наутро я опять получила букет. На этот раз ромашек. То ли поручик Татищев поиздержался, то ли эти цветы что-то означают. Я покопалась в семейной библиотеке, но не нашла ничего вразумительного, зато обнаружилась чудесная книжица «Правила хорошего тона на все случаи жизни». Прочитала, прикинула, покраснела и закрыла. В обеденный перерыв решила выбраться в большой мир, взяв в провожатые Данилку. Авдей книжки не любил и внятного ответа о местоположении соответствующей лавки не дал. Мы дошли почти до Волги, посетив наконец первую книжную лавку Саратова, открытую еще в началеXIX века купцом Вакуровым. Тут я прикупила себе за огроменные 2 рубля книжицу «Азбука цветов», а проводнику своему за усердие «Этюд в багровых тонах» малоизвестного английского писателя.
— Ксения Ляксандровна, а офицер к нам так и будет ходить? — парня разрывало от любопытства и те два дня тишины он просто превозмогал себя.
— Не знаю, Данилушка, не знаю. — я потрепала рыжие вихры. — Думаю, быстро ему надоест.
Давненько я так не ошибалась.