Глава 12

Глава 12

Сайра.

После последнего урока Донхён перехватил меня у выхода из класса.

Не в прямом смысле перехватил – рук не хватал, к стене не прижимал, в тупик не загонял. Он просто встал на моём пути, прислонившись плечом к косяку, засунув руки в карманы джинсов и посмотрев на меня взглядом, который не терпит возражений. Взором человека, который заранее знает: ты никуда не денешься.

– В клуб, – бросил парень.

Я остановилась, прижимая к груди учебники.

– Что?

– После уроков приходи в клуб.

– Зачем?

– Надо.

И всё. Ни тебе объяснений, ни деталей, ни намёка на то, что это, вообще-то, приглашение, а не повестка. Я уже открыла рот, чтобы возмутиться – у меня, между прочим, были планы! Грандиозные планы, включающие кровать, тёплый плед и полное игнорирование окружающего мира, – но Донхён уже развернулся и пошёл. Спина прямая, шаги широкие, уверенные. Будто вопрос был решён за меня, без моего участия.

Я стояла в коридоре, смотрела ему вслед и мысленно, с ожесточением, составляла список причин, по которым мне категорически не стоит туда идти.

Причина первая: он – Пак Донхён.

Причина вторая: он – Пак Донхён.

Причина третья: он – Пак Донхён, который сначала унизил меня, потом обнюхал, затем публично объявил своей девушкой, отобрал моё шоколадное молоко, а теперь ведёт себя так, будто мы старые друзья.

Но я всё равно пошла.

Потому что, во-первых, банальное, неистребимое любопытство. Во-вторых, где-то в глубине меня всё ещё жила наивная надежда, что талисман шамана работает и я смогу разгадать, чего он от меня хочет. А в-третьих… я не знаю. Может, мне просто хотелось. Хотя признаваться в этом даже самой себе было до боли неловко.

В клубе было тихо. На пианино лежал забытый комикс Алекса – с мутантами и пачкой чипсов на обложке. Стул был отодвинут. Чашка с недопитым, давно холодным чаем стояла там же, где и всегда.

Донхён уже был внутри. Он сидел на низком табурете у стойки с инструментами, а его тёмно-красная, поцарапанная, старая гитара лежала у него на коленях. Парень перебирал струны – тихо, вполсилы, будто просто грел пальцы или думал о чём-то своём.

Я остановилась в проёме двери, не переступая порог.

– Так зачем я здесь?

Он поднял на меня взгляд. Тёмные глаза в полумраке казались почти чёрными.

– Спой.

Вот так. Просто. Без предисловий. Без реверансов. Как будто попросил передать соль.

Я моргнула, затем почувствовала, как внутри всё сжалось в один сплошной, панический протест.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я не пою.

– Ты поёшь.

– Я не пою! – я повысила голос, чувствуя, как к щекам приливает жар. – Это было один раз! Случайно! Я думала, что никого нет! Ты вообще не должен был там стоять! З-зачем тогда припёрся?!

– Мяч искал, – сказал Донхён спокойно, не меняя позы. – А нашёл кое-что другое.

Я задохнулась от возмущения и его наглости. От того, что он умудрялся говорить такие вещи с абсолютно каменным лицом, будто это не он сейчас издевается надо мной, а я виновата.

– Знаешь что, – я скрестила руки на груди, воздвигая невидимый барьер, – я, пожалуй, пойду.

– Хорошо.

Я замерла.

– Что?

– Хорошо, – повторил он ровно, опуская взгляд на гриф гитары. – Не пой. Просто посиди. Я поиграю.

Я смотрела на него, пытаясь понять, где подвох. Подвох был всегда. В любом его слове, движении, в самом факте его существования. Но сейчас он просто сидел на табурете, опустив голову, и вид у него был почти… безобидный. Почти.

– Просто поиграешь? – переспросила я с подозрением.

– Просто поиграю.

– И всё?

– И всё.

Я подождала ещё секунду. Потом ещё одну. Затем медленно опустилась на скрипучий стул у дальней стены. Сумку поставила на колени – как щит. Между нами было метров пять пустого пространства. Достаточно, чтобы успеть убежать, если что.

Донхён на секунду прикрыл глаза. Вдохнул, словно набираясь терпения. И начал играть.

Я не знала, что это была за мелодия.

Она не была похожа ни на что из их жалкого репертуара – ни на бегемота с пиццей, ни на тот шум, что я слышала краем уха через приоткрытую дверь. Она была медленной. Тёплой. Немного грустной, но не так, чтобы хотелось выть или плакать – скорее так, как бывает грустно поздней осенью, когда смотришь в окно на косой дождь и понимаешь, что тебе, в общем-то, хорошо и безопасно, даже если жизнь бежит впереди.

Гитара звучала негромко. Струны под его длинными пальцами отзывались мягко, без нажима, бархатисто. И в этой тишине, в этом пыльном кабинете, где пахло старым лаком, чаем, что-то начало меняться. Воздух стал плотнее. Теплее. Как будто кто-то повернул невидимую ручку и включил обогреватель.

Я сидела и слушала.

Сначала просто слушала, вцепившись пальцами в лямки сумки.

А потом мои губы дрогнули.

Я не заметила, как это началось. Просто где-то на середине мелодии я вдруг почувствовала, что моя грудная клетка сама по себе, вопреки рассудку, набирает воздух, а губы напевают. Тихо. Едва слышно. Просто дыхание, выпущенное на одной ноте. Без слов. Просто звук, который шёл поверх гитары, как вторая линия, как тень от дерева на ряби воды.

Я пела.

Мой голос, который прятала годами, вдруг вырвался наружу. Он обвил мелодию, поддержал её, стал с ней единым целым.

И только когда мелодия закончилась – последний аккорд повис в воздухе и медленно растаял, – я поняла, что делала.

Пунцовый румянец бросилась в лицо, обжигая кожу.

– Я… – я вскочила со стула так резко, что сумка упала на пол. – Это было непроизвольно! Это… была одышка! У меня бывает одышка от пыли, а тут очень пыльно, ты сам посмотри, у вас тут пыли сантиметровый слой, это аллергическая реакция!

Донхён не двигался.

Он сидел, положив ладонь на струны, чтобы заглушить их дрожь. И смотрел на меня прямо. Без усмешки. Без холода. И это было хуже всего. Потому что обычно он смотрел так, будто я его раздражаю. А сейчас он смотрел так, будто увидел что-то, чего раньше не замечал. Что-то важное.

– Мне нравится твой голос, – сказал он.

Я замолчала. Рот был открыт, но слова застряли в горле.

Всё, что я собиралась сказать разом выветрилось у меня из головы.

– Что?

– Твой голос, – повторил он спокойно, без нажима, как будто говорил очевидную истину, вроде «сегодня вторник» или «дверь открывается наружу». – Мне он нравится.

Я стояла посреди музыкального клуба. С растрёпанными платиновыми волосами. С горящими щеками и клыком волка на шее, который вдруг стал почему-то тяжёлым, как камень.

– Это… – я сглотнула, пытаясь найти опору. – Это не…

Он не дал договорить. Не перебил – просто встал. Повесил гитару на стойку. Аккуратно, бережно, как всегда.

– Пошли, – сказал он. – Проведу тебя до дома.

~***~

Мы шли молча.

Не так, как в тот раз, когда он тащил меня за плечо через школьный двор, разыгрывая из себя рыцаря и пугая футболистов. Нет. Сейчас мы просто шли рядом. Он – на полшага впереди, руки в карманах, взгляд устремлён куда-то вдаль. Я – чуть позади, прижимая к груди сумку и пытаясь понять, что, чёрт возьми, только что произошло в этом клубе.

Улица была мокрой после дневного дождя. Фонари уже зажглись, хотя вечер только начинал вступать в свои права. Пахло мокрым асфальтом, опавшими листьями и холодом – особенным запахом поздней осени, когда листья уже не пахнут летом. Под ногами хлюпало. Я старалась наступать на светлые, сухие пятна, но получалось плохо.

Донхён не оглядывался. Ни разу.

Хотя нет, вру. Один раз – на переходе. Он остановился, подождал, пока я поравняюсь с ним, и пошёл дальше, почти незаметно сбавив шаг. Так, чтобы я успевала. Мелочь. Совсем мелочь. Но я это заметила. И почему-то от этой мелочи у меня внутри стало тепло, как от той самой гитарной мелодии.

Мой дом был недалеко от школы. Минут пятнадцать пешком, если идти спокойно. Типичный двухэтажный дом с гаражом – ничего особенного, но мама им гордилась. Она говорила: «На это мы заработали сами». Она всегда так говорила. Про дом, про машину, про свою карьеру. Как будто ненавязчиво напоминала мне, что я тоже должна что-то заработать. Что-то большее, чем проваленные тесты и позор перед директрисой.

Мы подошли к калитке.

Машины на дорожке не было. Значит, мама ещё не вернулась. Скорее всего, задержится в больнице – у неё бывают дежурства до ночи. Свет в окнах не горел. Дом стоял тёмный, молчаливый, похожий на большую коробку, в которую кто-то забыл положить подарок.

Я остановилась у калитки. Донхён – тоже.

И почему-то не уходил.

Просто стоял, смотрел на тёмный дом и будто ждал чего-то.

– Ну… – я неловко повела плечом, поправляя лямку сумки. – Всё. Я на месте. Можешь идти.

Он не двинулся.

– Ты сказал, что проводишь до дома. Вот он. Дом. А дальше я не потеряюсь. Тут всего три ступеньки и дверь.

Парень медленно перевёл взгляд на меня.

– Я уйду, когда ты зайдёшь.

Я моргнула.

Вот же настырный. Вот же невозможный. Вот же… невыносимый человек. Он что, думает, что я – пятилетний ребёнок, которого нужно довести до кроватки и пожелать спокойной ночи? Или, может, он думает, что я развернусь и убегу в темноту, стоит ему только отвернуться?

Хотя, учитывая мою неделю… может, он и прав.

– Ладно, – я тяжело вздохнула и развернулась к двери. – Как хочешь. Стой тут, мёрзни. Твоё дело.

Я пошла по дорожке. Чувствовала спиной его взгляд – тяжёлый, внимательный, ощутимый, – и от этого кожа между лопатками начала чесаться. Как будто на ней кто-то невидимо чертил узоры.

Три ступеньки. Крыльцо. Ключи в сумке – где-то на самом дне, конечно, как всегда, зацепившись за фантик от конфеты. Я начала копаться, наклонившись, чувствуя, как платиновые пряди падают на лицо, щекоча щёки.

И в этот момент, уже почти вставив ключ в замок, я услышала его голос. Тихий, но отчётливый в холодной вечерней тишине:

– Твой голос…

Я замерла. Сердце пропустило удар.

– …не скрывай его.

Я резко обернулась.

Но на дорожке уже никого не было.

Только мокрый асфальт, поблёскивающий в свете мигающего фонаря и чёрная, высокая фигура, уходящая к перекрёстку – спина прямая, руки в карманах, шаги широкие и уверенные. Как всегда. Как будто ничего и не было. Как будто он просто оставил мне эти слова, зная, что они прорастут внутри меня, как семена.