Глава 11

Глава 11

Сайра.

Обед – это не просто приём пищи. Это священный ритуал. Я это серьёзно.

В мире, где всё летит в тартарары – проваленные тесты, безумный музыкальный клуб, футбольные хулиганы и гитаристы с тотальным пренебрежением к личным границам, – обед оставался моим единственным островком стабильности. Моим личным бункером и храмом спокойствия.

Я всегда садилась в самом дальнем углу кафетерия. У окна, которое не открывалось с прошлого десятилетия, потому что его ручку, кажется, оторвали ещё при прежнем директоре. За столиком-калекой, который предательски шатался, если положить на него локоть. Идеальная стратегическая позиция для человека, который хочет, чтобы его оставили в покое.

Сегодняшний обед казался мне особенно удачным. Шоколадное молоко – маленькая картонная коробочка с соломинкой, моя единственная и безответная радость в этом богом забытом учебном заведении. Салат – свежий, с упругими помидорами черри и кислинкой бальзамического уксуса. И мясо. Настоящее, сочное, а не эта резиновая соевая подошва, которую нам обычно подают под видом «питательного рациона». Видимо, сегодня повара проснулись с улыбкой.

Я села. Разложила всё аккуратно. Даже бумажную салфетку постелила на колени – не потому, что я такая чистюля, а потому, что этот обед должен был быть нормальным. Спокойным. Без Донхёна. Без Астры. Без бегемотов, пиццы и индейских талисманов.

Я взяла вилку. Подцепила аппетитный кусочек мяса. Поднесла ко рту, уже предвкушая...

И в этот момент напротив меня с грохотом опустился поднос.

Я подняла глаза.

Пак Донхён.

Он сидел напротив. Абсолютно невозмутимый. На его подносе лежал точно такой же набор: мясо, салат, шоколадное молоко. Только у него, в отличие от меня, не было салфетки, и, судя по его расслабленной позе, он вообще не был обременён понятием о личных границах или хороших манерах.

Я замерла. Вилка в моей руке зависла в воздухе. Мясо предательски сползло обратно на тарелку, ударившись о пластик с тихим «чпоком».

– Ты, – выдавила я.

– Я, – спокойно подтвердил он, устраиваясь поудобнее.

– Что ты здесь делаешь?

Он посмотрел на меня. Тёмными, глубокими глазами, в которых читалось искреннее недоумение, будто я спросила что-то из разряда «какого цвета вода».

– Ем.

– Но здесь... – я обвела рукой пустой, пыльный угол кафетерия, – здесь нет никого. Кроме меня. Это мой стол. Моё место.

– Теперь не только твоё.

Я уставилась на него. Он уставился на меня. Между нами лежали два подноса, две коробочки шоколадного молока и полное, абсолютное непонимание того, что, чёрт возьми, сейчас происходит.

«Ладно. Сайра, соберись», – мысленно приказала себе. Ты можешь с этим справиться. Просто вежливо намекни, что ему стоит уйти. Мягко. Тактично. Без скандала.

– Слушай, – начала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, – твои друзья, наверное, уже заждались. – Махнула ладонью в сторону, надеясь, что там и правда есть такие люди.

Хотя кто вообще мог вынести этого гитариста?

Донхён лениво повернул голову, посмотрел в указанном направлении. Там сидели несколько парней из его параллели. Они ели, громко смеялись, кидали друг в друга картофельные шарики и толкались. Обычная, шумная школьная жизнь.

Он так же лениво повернулся обратно ко мне.

– У меня нет друзей, – сказал парень ровным тоном.

Я моргнула. Слово соскочило с языка, прежде чем мой мозг успел его отфильтровать:

– Оу. Это... грустно.

И тут же мысленно дала себе пощёчину. Сайра! Ты идиотка! Это не твоё дело! Не хочет он друзей – ну и ладно! Тебе-то что?

Но Донхён не обиделся. Не нахмурился. Не бросил ничего язвительного. Он просто взял свою коробочку шоколадного молока и стал задумчиво вертеть её в длинных пальцах. Не открывал. Просто смотрел на неё, слегка нахмурив брови, словно решая какую-то сложную математическую задачу.

Я наблюдала за ним украдкой из-под ресниц. И в голове, на фоне моего общего стресса, вдруг всплыла совершенно нелепая мысль.

Его имя. Пак Донхён. Пак – фамилия. Донхён – имя. Он же кореец. Ну, по крайней мере, его родители точно оттуда. А корейцы, они ведь... они же обожают острое? Кимчи, острые соусы, перец чили. Всё такое.

Я посмотрела на свою тарелку. На ней лежала порция острой курочки в соусе – я её всегда беру, потому что люблю, когда язык приятно горит. И вдруг меня осенило: а вдруг он стесняется? Вдруг ему безумно хочется попробовать, но он не решается попросить, потому что мы почти не разговариваем?

– Слушай, – сказала, с готовностью пододвигая к нему свою тарелку. – Хочешь? У меня много. Могу поделиться.

Он поднял взгляд. Посмотрел на курочку, затем на меня и снова на курочку.

Его лицо исказилось. Нет, не просто скривилось – оно выразило такое глубокое, искреннее отвращение, будто я предложила ему не еду, а, не знаю, маринованную жабу или вареные носки.

– Я это терпеть не могу, – сказал он, отодвигаясь.

Я растерянно моргнула, не убирая тарелку.

– Что? Но ты же... ну, ты же кореец. Вы же любите острое. Кимчи, соусы, вот это всё...

Он посмотрел на меня. Так, что я начала жалеть о каждом съеденном в жизни кусочке острого перца.

А потом он вдруг ухмыльнулся.

По-настоящему. Не той холодной усмешкой, которой он одаривал меня раньше. Уголок его губ дрогнул и медленно пополз вверх. В тёмных глазах мелькнуло что-то живое, тёплое и пугающе похожее на веселье. Впервые за всё время, что я его знала.

– Ты думаешь, я должен любить острое только потому, что я кореец?

Я почувствовала, как щёки начинают предательски гореть.

– Ну... да? – пробормотала, чувствуя себя полным идиотом. – Это же... это же логично?

– Это стереотип, Сайра.

Он просто произнёс моё имя. Спокойно. Без нажима. Но от этого звука сердце ёкнуло с такой силой, что жар разлился по щекам и шее.

– Ой, – выдохнула я тихо, опуская глаза. – Прости. Я не хотела... это было... я просто не подумала.

Он продолжал смотреть на меня. Ухмылка не исчезала. Наоборот, она стала шире, делая его лицо неожиданно красивым и совсем не похожим на того мрачного парня из коридора. Он отставил своё шоколадное молоко в сторону. Потом спокойно потянулся через весь стол. И забрал моё.

– Эй! – возмутилась я, хватаясь за воздух. – Это моё!

– Теперь моё, – сказал он, ловко откручивая крышечку и втыкая мою соломинку. – Штраф за твои стереотипы.

– Это грабёж!

– Это компенсация морального ущерба.

– Какого ущерба?!

– Ты назвала меня фанатом острого. Я глубоко оскорблён.

– Я просто предположила!

– Вот именно.

Он сделал глоток прямо из моей коробочки и посмотрел на меня поверх неё.

В его глазах плясали чёртики. Настоящие. Живые. Искрящиеся насмешкой и чем-то ещё, от чего у меня перехватило дыхание. Это был взгляд не холодных углей, а тлеющего в костре пламени.

– Ладно, – сказал он, ставя коробочку обратно. Но не на мою сторону стола. А на свою, подальше от меня. – Теперь я тебя прощаю.