ГЛАВА 14
Какой же у меня начальник вредный оказался! Бесит до трясучки — серьёзно, иногда хочется схватить блокнот с набросками меню и швырнуть его в сторону, лишь бы прекратить этот бесконечный допрос. Составлять с ним меню — это самое настоящее испытание на прочность, будто не десерт‑кафе открываем, а проходим многоуровневый квест с ловушками.
То ему состав не нравится: «А почему тут три грамма разрыхлителя, а не два с половиной? Ты точно проверяла пропорции?» То начинается допрос с пристрастием про ингредиенты: «Почему маргарин, а не сливочное масло в выпечке? Ты же понимаешь, что это влияет на текстуру? А на вкус? А на срок хранения?» И так — десятки глупых, на мой взгляд, вопросов, каждый из которых он задаёт с видом профессора кондитерского искусства, а я чувствую себя школьницей, не выучившей урок. Эксперт нашёлся!
— А я предлагаю в меню закуски добавить, — произносит Степан, задумчиво почёсывая подбородок и глядя куда‑то в пространство за моим плечом. — Ланчи. Со временем. Сначала проверим спрос, потом расширим ассортимент. В холодильнике есть заготовка, вот и попробуешь, скажешь, понравится или нет.
Я сдерживаю тяжёлый вздох и киваю — а что мне остаётся? Отказаться? Начать спорить? В этой ситуации проще согласиться, чем объяснять, почему я считаю, что закуски пока не нужны, а фокус должен быть на десертах с кофе Будь кафе моё, я бы так ни стала делать.
Степан решительно направляется к холодильнику, достаёт контейнер с заготовкой, ставит на стол. И — что выводит меня из себя ещё сильнее — начинает готовить сам. Аккуратно выкладывает ингредиенты, что‑то смешивает, пробует на вкус, хмурится, добавляет щепотку соли… А меня даже близко не подпускает.
Я стою в паре шагов, стискивая пальцы в кулаки, и чувствую, как раздражение поднимается внутри горячей волной. Руки буквально чешутся — так хочется вмешаться, взять ложку, попробовать, предложить свой вариант заправки, добавить каплю лимонного сока или щепотку специй. Я же пекарь, кондитер, человек, который чувствует вкус пищи на уровне интуиции — а тут стою, как посторонняя, и смотрю, как он возится с блюдом, которое я могла бы сделать лучше.
В голове крутятся мысли: «Ну дай же мне попробовать! Почему ты всё делаешь сам? Ты позвал меня на работу, так доверяй!» Но вслух я, конечно, ничего не говорю — только сжимаю челюсти и стараюсь дышать ровнее.
— Ну хоть что‑нибудь могу сделать? Могу же помочь, я хорошо готовлю… Лучше, чем вы… — шепчу чуть слышно, мысленно добавляя «мистер зануда». Слова вырываются сами собой — слишком уж сильно меня задело его пренебрежительное отношение, слишком сильно хочется доказать, что я чего‑то стою в этой кухне.
Степан на секунду замирает, поворачивает ко мне голову — брови приподняты, в глазах лёгкая насмешка, но без злобы. Он вытирает руки о фартук, отступает на шаг от разделочной доски и произносит с абсолютно невозмутимым видом:
— Ладно, если уж так хочешь, можешь помять мне яйца.
В этот момент у меня внутри всё обрывается. От лица отливает кровь, я чувствую, как щёки сначала бледнеют, а потом резко заливаются краской. В отражении блестящей варочной панели вижу своё искажённое смущением лицо — глаза широко раскрыты, губы сжаты в тонкую линию.
— Ну, знаете! — кричу я, и, не сдержавшись, даю ему звонкую пощёчину. Звук получается неожиданно громким в тишине кухни. — Как такое вообще предлагать можно? Я же со всей душой! С желанием помочь, а вы…
Степан резко отшатывается, отложив нож в сторону. Он смотрит на меня в полном недоумении, будто не понимает, что только что произошло. Его рука касается щеки — там, куда пришёлся удар, — и в глазах мелькает искреннее замешательство.
Пауза тянется несколько секунд — долгих, мучительных. А потом он вдруг начинает громко смеяться. Сначала тихо, сдерживаясь, но уже через мгновение — во весь голос, уперевшись руками в столешницу, чуть ли не сгибаясь пополам. Ничего не понимаю...
— Варвара, ну как можно быть такой извращенкой? — сквозь смех произносит он. — Я же про варёные яйца, в салат! Понимаешь? Мы же его в меню добавить собирались…
Он снова заливается смехом, уже схватившись за живот, плечи трясутся, на глазах выступают слёзы.
А я стою, застыв на месте, и не знаю, куда деться. Хочется провалиться сквозь землю, исчезнуть, испариться — лишь бы не чувствовать этот жгучий стыд, который разливается по всему телу. Щеки горят так, что, кажется, можно поджарить на них тост.
— Боже… — выдавливаю я, закрывая лицо руками. — Как стыдно… Ну что я, ну в самом деле?!
— Да ладно тебе, Варь, — Степан наконец успокаивается, вытирает слёзы смеха и делает шаг ко мне. — Это же просто недоразумение. Зато теперь я точно знаю: ты очень эмоциональная и искренняя. И это здорово.
Он улыбается — уже без насмешки, по‑доброму, — и протягивает мне миску с очищенными варёными яйцами и толкушку.
— Вот, держи. Теперь точно никаких двусмысленностей. Помнёшь?
Киваю, отведя взгляд в сторону. Это же надо было так опрофаниться...