ГЛАВА 16

Диван в подсобке оказался на удивление удобным — с мягким матрасом, который не прогибался до пола, и спинкой, достаточно высокой, чтобы можно было удобно устроиться полусидя с книгой или телефоном. Почти неделю я жила здесь, и всё шло гладко.

Каждое утро заводила будильник на час раньше начала рабочего дня — этого времени хватало с запасом. Успевала не просто проснуться, а по‑настоящему прийти в себя: умыться над маленькой раковиной в подсобке, причесаться перед зеркалом над ней же, подкрасить ресницы, переодеться в чистую рабочую форму. Потом заваривала себе чашку кофе, делала пару глубоких вдохов и выходила в зал — бодрая, собранная, готовая к новому дню.

Но сегодня разбудил меня совсем не будильник.

Резкий скрип открывающейся двери, шаги — тяжёлые, уверенные — и голос Степана прямо надо мной:

— Варвара, ты чего тут делаешь?

Я вздрагиваю, пытаюсь разомкнуть слипшиеся после сна веки. Ещё глаза не открылись толком, и первая мысль — что это сон. Может, мне снится, будто Степан стоит надо мной в своём строгом сером пиджаке, с кофейной кружкой в руке, и хмуро смотрит сверху вниз? Но запах свежесваренного эспрессо пробивается сквозь дремоту, а голос звучит слишком отчётливо. Я резко сажусь, натягивая на себя плед, и окончательно прихожу в себя.

— Ты ночевала в кафе? — продолжает он, и в его тоне смешиваются недоумение и беспокойство. — Зачем, Варь?

— Ой… Я… — начинаю мямлить, лихорадочно ища оправдание. Хочу соврать что‑нибудь про «задержалась допоздна с меню» или «решила проверить новый рецепт ночью», но какой смысл? Я поймана с поличным: в той же одежде, что вчера, с отпечатком подушки на щеке, с растрёпанными волосами. — Да, извините…

Степан ставит кружку на полку, проводит рукой по своим волосам и садится на край дивана — осторожно, будто боится, что я в любой момент сорвусь с места и убегу.

— Почему? — спрашивает он уже мягче. — Ты же говорила, что у подруги живёшь. Или мне показалось?

Я опускаю взгляд на свои руки, нервно теребя край пледа. Как объяснить, не раскрывая всей правды? Не говорить же, что сбежала от брата подруги, который превращает каждый день в испытание на прочность своими подколками и двусмысленными шутками…

— Живу… Ну, то есть жила у подруги, пока к ней не приехал её братец‑придурок… — запинаюсь на последнем слове, чувствуя, как щёки мгновенно запылали. Отвожу взгляд в сторону, разглядываю трещинку на стене подсобки — лишь бы не встречаться глазами со Степаном. — Пришлось искать другое место…

Сажусь на диване, поплотнее закутываюсь в плед — будто он может защитить меня от этого неловкого разговора. Степан хмурит брови, его взгляд становится серьёзным, почти строгим. Он встаёт, делает два шага по комнате, потом разворачивается ко мне.

— Но это же не дело, Варвара, — говорит он твёрдо, но без осуждения. — Жить в подсобке — это не жизнь. А знаешь, у меня есть предложение: будешь моим личным поваром? Жильё предоставляется — переедешь ко мне. Зарплата, разумеется, обсуждается, и будет выше, чем по текущему договору. У меня большая квартира, огромная кухня — сможешь экспериментировать сколько угодно с готовкой. И главное — условия для работы будут идеальные.

Замираю, не веря своим ушам. В голове мешаются мысли: «Он серьёзно?», «А не подвох ли это?», «Что вообще происходит?».

— Но… Это как‑то странно… Наверное, — отвечаю в полной растерянности, комкая край пледа пальцами. — Мы же не знакомы почти… Я даже не знаю, какой вы человек вне работы…

Степан слегка улыбается — впервые за весь разговор, и эта улыбка делает его лицо мягче, человечнее.

— А не странно жить в подсобке, извини за прямоту, как собака бездомная? — возражает он. — Надо себя ценить, Варвара. Ты талантливый кондитер, у тебя золотые руки — и ты заслуживаешь нормальных условий. К тому же, я не какой‑то незнакомец: мы уже неделю работаем вместе, ты видела, какой я в деле. И, кстати, да — завтра открытие кофейни, очень ответственный день. Сегодня будет приёмка продуктов, привезут всё необходимое, ты подготовишь заготовки на завтра. А вечером… поедем ко мне. Так что просыпайся, пей кофе и за работу — её немало!

Молчу, переваривая услышанное.

— А я разве согласилась? Ну, переехать к вам? А вы уже всё решили… — хмурюсь, скрещиваю руки на груди и смотрю на Степана с вызовом.

Он замирает на секунду, потом откидывается на спинку стула, скрещивает ноги и смотрит на меня с лёгкой усмешкой.

— А у тебя есть выбор? — спрашивает он, приподнимая бровь. — Босс против, чтобы ты жила тут, в подсобке. Это, во‑первых, нарушение техники безопасности. Во‑вторых, санитарных норм. В‑третьих… — он делает паузу и выразительно оглядывает скромное убранство подсобки: узкий диван, полку с полотенцами, раковину в углу, — …просто неуважение к себе. Ты заслуживаешь большего.

Я открываю рот, чтобы возразить — может, я и сама не против такого временного решения, может, мне тут даже уютно, — но он продолжает, не давая мне вставить слово:

— К тому же, — его голос становится почти умоляющим, — мне надоело жить на перекусах. Ты же помнишь, как я чуть не спалил квартиру, пытаясь пожарить яйца? — он смеётся, и в этом смехе звучит искренняя самоирония. — Выручай, или помру с голоду. Сжалься надо мной, Варя.

Я невольно улыбаюсь. Да, тот случай я помню отлично...

— Обещаю, никаких приставаний, — он поднимает обе руки, будто сдаётся. — Если сама не захочешь, — добавляет он тихо, почти шёпотом, и тут же усмехается, будто думая, что я не расслышала последнее.

Я краснею, но стараюсь не подавать виду.

Киваю. Ладно, рискнём... А что ещё остаётся?