ГЛАВА 18

Вечер. Кафе закрывается — я выключаю вывеску, проверяю, всё ли в порядке: столы аккуратно расставлены, полы вымыты, витрины пусты, кофемашина прочищена. Вокруг тишина, только далёкий гул города за окнами напоминает, что жизнь продолжается. И я жутко волнуюсь… Как я могла согласиться переехать к Степану? Мысль крутилась в голове весь день, то заставляя улыбаться, то вызывая приступ паники. Но отступать… Нет, это не моё. Я никогда не бежала от вызовов — и сейчас не стану.

Степан ждёт у машины — чёрной, солидной, с тонированными стёклами. Он галантно открывает передо мной дверь:

— Прошу, — слегка кланяется, будто мы на светском приёме, а не после изматывающего рабочего дня.

Я залезаю внутрь, стараюсь сесть как можно аккуратнее, чтобы не задеть ничего. Степан обходит машину, садится за руль, бросает на меня быстрый взгляд.

— Варвара, успокойся, — говорит он мягко, но уверенно. — Всё будет нормально. Что ты вся как на иголках? Не буду домогаться. Я же обещал.

— А я и не переживаю… — опускаю глаза вниз, разглядывая свои пальцы, нервно теребящие край фартука. — Просто… неудобно. Плохая идея… Наверное… Вам мешать буду…

Он вздыхает, поворачивается ко мне всем корпусом:

— Глупости, — твёрдо говорит он. — Хватит, Варь. Лично я хочу домой и отдохнуть. Денёк был чокнутый: то поставки не те привезли, то Лиза перепутала заказы, то этот тип… ну, ты помнишь. Так что давай без самокопания. Ты не будешь мне мешать. Наоборот — с тобой будет… уютнее.

Киваю, но всё ещё чувствую себя не в своей тарелке.

В этот момент звонит его телефон. Степан бросает взгляд на экран, хмурится и отвечает:

— Да, слушаю… — его голос сразу становится деловым, собранным. — Что случилось? Понял. Уже еду, спасибо. Полчаса, и я на месте, сделайте всё возможное. Спасибо.

Он сбрасывает звонок и запускает двигатель. Машина заурчала, мягко вибрируя под нами, и мы срываемся с места, резко выруливая на оживлённую вечернюю улицу.

— Варь, у меня отец попал в больницу, с сердцем… Надо ехать, — произносит Степан глухо, запустив руки в волосы. Его пальцы нервно перебирают пряди, плечи напряжены, а в глазах — тревога, которую он даже не пытается скрыть. Он резко надавливает на педаль газа, и машина рывком набирает скорость.

— Можете не продолжать, конечно, поехали!

Он коротко кивает, не говоря ни слова. Я ловлю его взгляд — благодарный, но всё ещё потерянный

Мы едем в тишине. По себе знаю, каково это, когда близкий человек в тяжёлом состоянии. Вспоминаю, как несколько лет назад мама попала в больницу с пневмонией — я тогда сутки не отходила от её палаты, пила бесконечные чашки кофе и молилась, чтобы всё обошлось. Эти часы ожидания, эти минуты между обследованиями, когда не знаешь, что будет дальше… Всё это отзывается в груди тупой болью сочувствия.

Степан ведёт машину сосредоточенно, резко, но аккуратно. Мы мчимся по вечерним улицам — огни витрин, светофоров, вывесок мелькают за окном, сливаясь в разноцветные полосы. Он едет на предельной скорости, но не превышает, что удивительно. Видно, что он изо всех сил старается держать себя в руках: челюсти сжаты, на шее пульсирует вена, пальцы так крепко сжимают руль так, что костяшки белеют.

В больнице мы уже через двадцать минут. Степан паркуется, выключает двигатель. Мы выходим из машины, и я иду рядом с ним — не слишком близко, чтобы не мешать, но и не отставая.

Заходим внутрь. Просторное фойе с мраморным полом, стойки регистратуры, указатели направлений. Воздух пахнет антисептиком и чем‑то неуловимо больничным. Степан сразу направляется к нужной палате — она на втором этаже. Наверное, ему ещё по телефону сообщили, где находится отец.

Палата 45. Мы входим. В палате полумрак, пахнет лекарствами и антисептиком, тихо гудит медицинское оборудование. У окна стоит капельница, рядом с кроватью — монитор с ритмично мигающей линией пульса.

И на кровати, рядом с пожилым мужчиной, сидит мальчик лет пяти. Он поднимает взгляд — и я узнаю его сразу. А он узнаёт меня.

— Тётя, я тебя помню! — вскрикивает мальчик, спрыгивает с кровати и бросается к Степану, тот подхватывает его на руки. И мальчик начинает тихо плакать. Понятное дело, испугался.

— Вы знакомы? — спрашивает мой босс, и я киваю.

Подхожу ближе к кровати. Да, это тот самый старик, что поддержал меня в трудную минуту. Тот самый старик...

— Тётя упала, а дедушка помог ей встать, — говорит мальчик, немного успокоившись. Его голос всё ещё дрожит, но паника уже отступает — он видит, что взрослые рядом, и это придаёт ему уверенности. Степан спускает его на пол, и мальчик с деловым видом подходит ко мне и протягивает руку — совсем как взрослый, с важным выражением лица:

— Приятно познакомиться, Алексей.

— А я Варя, — представляюсь ему, слегка улыбаюсь и аккуратно пожимаю его маленькую ладошку. Такой маленький, а уж такой серьёзный — в нём чувствуется какая‑то внутренняя собранность, будто он привык брать на себя ответственность даже в свои пять лет. — Очень рада знакомству, Лёша.

Он кивает, словно подтверждая, что формальности соблюдены, и поворачивается к кровати, где лежит его дедушка. Тот всё ещё с закрытыми глазами, дышит ровно, но лицо бледное, под глазами тёмные круги. Рядом тихо гудит монитор, отслеживающий пульс.

Степан, извинившись, уходит к врачу — узнать, что же произошло, какие прогнозы, когда можно будет перевести пациента в обычную палату. Перед уходом он бросает на нас с Лёшей короткий взгляд, будто убеждаясь, что мы справимся вдвоём, и тихо прикрывает дверь.

Мы остаёмся наедине. Лёша подходит ближе к кровати, осторожно берёт дедушку за руку — совсем не так, как делают дети, которые боятся чего‑то непонятного. Его пальцы мягко сжимают старческую ладонь, и он шепчет:

— Дедушка, ты поправишься, да? Я буду помогать тебе. Буду приносить конфеты, читать книжки…

Переводит взгляд на меня.

— Он же поправится?

Подхожу и сажусь на стул рядом с кроватью, чуть позади мальчика.

— Конечно поправится, — тихо говорю. — Врачи здесь хорошие, всё сделают, чтобы ему стало лучше. А ты можешь помогать просто тем, что будешь рядом. Дедушка это чувствует.

Лёша кивает, не отрывая взгляда от лица старика.

Остаётся только ждать... Надеюсь, с ним всё будет в порядке...