Глава 2

Глава 2

Прошла неделя.

Целых семь дней я честно пыталась выкинуть тот дурацкий эпизод из головы. Честное пионерское, честное комсомольское, честное врачебное. Убеждала себя, что мне показалось, что у меня разыгралось воображение на фоне хронического недосыпа и профессионального выгорания, что Артём Сергеевич смотрит так на всех — просто у него такое строение глаз, такая мимика, такая особенность зрительного контакта. Ничего не помогало. Вообще.

Потому что он действительно смотрел.

Не постоянно. Не открыто. Не так, чтобы кто-то мог заметить и пустить сплетни. Но каждый раз, когда наши пути пересекались — в коридоре, на планёрке, в ординаторской, в столовой, — я ловила этот его особенный взгляд. Быстрый, как удар скальпеля, цепкий, ощупывающий. Он обводил меня глазами — лицо, шею, плечи, грудь под халатом, бёдра, — и отводил взгляд первым. Всегда первым. Никогда не давал мне поймать его с поличным. Это была какая-то странная, изматывающая игра, в которую я не собиралась играть, но уже проигрывала вчистую.

И ещё он стал назначать меня на самые сложные случаи.

Сначала я пыталась убедить себя, что это признание моей квалификации. Ну правда — я хороший врач, у меня высокая выживаемость пациентов, я постоянно учусь и читаю новые исследования. Логично, что новый главврач заметил мои показатели и решил доверять мне сложных больных. Логично. Рационально. Профессионально.

Но когда в среду он лично зашёл в реанимацию и попросил меня ассистировать ему на срочной операции — хотя в больнице полно хирургов и вообще я реаниматолог, а не операционная сестра, — мои рациональные объяснения начали трещать по швам.

— Мелихова, вы нужны в третьей операционной. Пациент с сочетанной травмой, внутреннее кровотечение, нужны свободные руки.

— Я реаниматолог, Артём Сергеевич, а не хирург.

— Я знаю, кто вы. Но мой ассистент заболел, а вы соображаете быстрее, чем некоторые хирурги с десятилетним стажем. Идите мойтесь.

И я пошла. Потому что пациенту действительно нужна была помощь, а спорить в такой ситуации — профессиональное преступление.

Мы простояли вместе почти четыре часа. Он оперировал виртуозно — я никогда не видела такой техники. Каждое движение было точным, выверенным, минимально травматичным. Я подавала инструменты, промокала кровь, следила за показателями монитора, и где-то на втором часу поймала себя на мысли, что смотрю на его руки больше, чем на операционное поле. А руки у него были красивые — длинные пальцы, никаких колец, никаких браслетов, только хирургические перчатки. И двигались они так, что у меня в голову лезли совершенно не профессиональные мысли.

— Мелихова, зажим.

Я моргнула и подала зажим. Надеюсь, он не заметил, что я на секунду выпала из реальности.

После операции он снял перчатки, маску и посмотрел на меня.

— Спасибо. Хорошая работа.

— Я просто подавала инструменты.

— Вы делали больше. Вы предвосхищали мои запросы. Это редкость. Вы чувствуете операцию.

И ушёл, оставив меня в предбаннике с открытым ртом и странным, тёплым чувством в груди. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Во вторник следующей недели он зашёл в ординаторскую, когда я одна пила кофе после тяжёлой смены. Просто зашёл, налил себе воды из кулера и встал у окна. Мы были одни. Я старательно делала вид, что изучаю записи на планшете, хотя строчки расплывались перед глазами.

— Мелихова, как пациент из пятой палаты?

— Стабилен. Завтра планируем экстубацию.

— Хорошо. А Сидоров?

— Пошёл на поправку. Динамика положительная, анализы улучшились. Думаю, через пару дней переведём в общую палату.

— Отлично.

Пауза. Я чувствовала его взгляд на своём затылке. Буквально физически ощущала, как он скользит по моим волосам, собранным в небрежный пучок, по шее, по плечам. У меня мурашки побежали по позвоночнику.

— Вы хорошо работаете, Мелихова.

— Спасибо, Артём Сергеевич.

Ещё одна пауза. Тяжелее первой. Воздух в комнате стал плотным, как перед грозой.

— Почему вы меня избегаете?

Вот тут я подняла глаза от планшета. Он стоял, прислонившись бедром к подоконнику, и смотрел на меня в упор. Без улыбки. Без привычной маски холодного начальника. Просто мужчина, который задал прямой вопрос и ждёт прямого ответа.

— Я вас не избегаю, Артём Сергеевич. Я работаю.

— Вы избегаете. Вы не смотрите на меня. Вы выходите из комнаты, когда я захожу, если там есть кто-то ещё, чтобы это выглядело естественно. Вы отвечаете односложно. Вы ни разу не обратились ко мне с вопросом, хотя я вижу, что вопросы у вас есть.

— Потому что я на работе, — сказала я, может быть, резче, чем стоило. — И вы, кстати, тоже. По-моему, субординация предполагает односложные ответы. Или я ошибаюсь? Может, в столичных больницах другие правила?

Он чуть прищурился. В уголках его губ на мгновение мелькнуло что-то похожее на усмешку — не весёлую, а скорее заинтересованную.

— Субординация, значит.

— Именно. Су-бор-ди-на-ци-я. Вам продиктовать по буквам?

— Не нужно. А если бы не было субординации? — он оттолкнулся от подоконника и сделал шаг ко мне. — Если бы я не был вашим начальником? Если бы мы просто встретились где-нибудь, скажем, в кафе или на улице? Вы бы смотрели на меня иначе?

У меня сердце ухнуло куда-то в район желудка и продолжило падение в пятки. Я отставила чашку с недопитым кофе и встала, потому что сидеть, когда он нависает надо мной, было совершенно невозможно физически и психологически.

— Но вы мой начальник. И мы не в кафе. И даже не на улице. Мы в ординаторской, через час у меня обход, а у вас, я уверена, куча административных дел. Так что этот разговор не имеет ни малейшего смысла.

— Мне кажется, имеет.

Он сделал ещё один шаг. Теперь между нами было от силы полметра — расстояние, которое в любом учебнике по деловому этикету называется «вторжением в личное пространство». Я чувствовала жар, исходящий от его тела, чувствовала этот проклятый древесный запах с горьковатой нотой, от которого у меня каждый раз немного кружилась голова. Мои щёки горели, и я ненавидела себя за эту предательскую реакцию.

— Артём Сергеевич, — я подняла на него глаза и постаралась вложить в голос всю свою решимость, хотя колени уже подрагивали, — давайте начистоту. Я пышка. Я не модель. Не худая, не звонкая, не та женщина, на которых такие, как вы, оборачиваются на улице или в ресторане. У меня пятьдесят второй размер одежды, округлые бёдра, большая грудь и живот, который я не втягиваю, потому что люблю вкусную еду и ненавижу тренажёрные залы. Я знаю, как это выглядит со стороны. Я проходила через это — с бывшим, который был фитнес-тренером и пытался переделать меня под свой стандарт, а когда не получилось, начал гулять. Я не хочу быть чьим-то экспериментом. Не хочу быть минутной прихотью, экзотическим увлечением из серии «попробовать пышку, пока в городе скучно». Поэтому, пожалуйста, прекратите этот… этот флирт, или что это такое. Это неуместно.

Он выслушал меня молча. Не перебивая. Ни один мускул на его лице не дрогнул, пока я вываливала на него всю эту кучу комплексов и старых обид. И когда я закончила, в его глазах мелькнуло что-то, чего я никак не ожидала. Не насмешка. Не раздражение. Не снисходительная жалость. Что-то… похожее на нежность пополам со злостью. Как будто он был зол не на меня, а на тех, кто заставил меня думать о себе такое.

— Закончили? — тихо спросил он.

— Закончила.

— Тогда слушайте меня внимательно, Кира Александровна. Мне плевать на размер вашей одежды. Мне плевать на то, что вы называете себя «пышкой». Я не фитнес-тренер, не мальчик и не идиот. Я взрослый мужчина, который видит перед собой женщину — умную, дерзкую, красивую, с такими глазами, в которых можно утонуть, если смотреть дольше десяти секунд, и с таким острым языком, который я мечтаю заставить замолчать с прошлой планерки.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Воздух в комнате стал плотным, как сироп, в котором я тонула.

— И да, вы правы, это неуместно, — продолжил он, не отводя от меня своих серых глаз. — Я ваш начальник. Я не должен этого говорить. Не должен смотреть на вас так, как смотрю. Не должен думать о вас по ночам, когда не могу уснуть. Но вы спросили — я ответил.

И он поцеловал меня.

Это не был робкий, пробный поцелуй — мол, извините, не удержался. Нет. Он целовал меня так, будто хотел выпить всю, до самого дна, и оставить пустую оболочку. Одна рука легла на мою талию — крепко, собственнически, пальцы сжались на мягкой ткани халата, вминая его вместе с платьем под ним. Вторая рука зарылась в волосы на затылке, вытаскивая шпильки и фиксируя голову в нужном положении. Его язык раздвинул мои губы — требовательно, без спроса, не оставляя мне выбора, — и я, вместо того чтобы оттолкнуть, просто… ответила.

Вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя, как твёрдые мышцы перекатываются под тонкой тканью рубашки. Мои пальцы сжались на его предплечьях, и он застонал — низко, гортанно, мне прямо в рот. Его язык скользнул по моему, сплетаясь, изучая, а потом он втянул мою нижнюю губу, чуть прикусил зубами — не больно, но так, что у меня из горла вырвался тихий, совершенно неприличный, животный стон. Капитуляция. Полная и безоговорочная. Позорная.

Сколько это длилось, я не знаю. Может, секунд десять. Может, вечность. Время перестало существовать — остались только его губы, его язык, его руки на моём теле, его запах в моих лёгких. Но в какой-то момент остатки разума пробились сквозь пелену желания, и я оттолкнула его. Сильно. Со всей дури, на какую была способна.

— Забудьте, — выдохнула я, глядя на него дикими, пьяными глазами. — Этого не было. Забудьте, Артём Сергеевич.

И выбежала из комнаты, пока он не успел ничего сказать. В коридоре я прижалась лбом к холодной кафельной стене и закрыла глаза, пытаясь восстановить дыхание.

Губы горели. Тело дрожало. Внизу живота разливался тяжёлый, горячий жар — такого со мной не было со времён институтского романа на третьем курсе. В голове билась только одна мысль: «Кира, ты влипла. По-крупному. Беги, дура, беги пока не поздно».

Но бежать было поздно.

Я уже стояла на краю обрыва. И, кажется, хотела шагнуть.