Глава 3

Глава 3

Три дня. Я продержалась три дня.

Три дня я мастерски его избегала, используя все доступные приёмы конспирации. Передавала информацию о пациентах через Ирину Петровну и других медсестёр — мол, занята, не успеваю, пусть передадут. Исчезала из ординаторской при первых признаках его появления, как таракан при включении света. На планёрках садилась в самом дальнем углу, уткнувшись в планшет с таким сосредоточенным видом, будто решала уравнение теории струн. В столовую вообще перестала ходить — ела бутерброды на посту, как в старые добрые интернатурские времена. Игнорировать так игнорировать — у меня богатый опыт по этой части.

Он, казалось, принял правила игры. Не вызывал меня в кабинет, не пытался остаться наедине. На планёрках обращался исключительно по фамилии и только с профессиональными вопросами. Но его взгляды стали ещё более откровенными. Тяжёлыми. Голодными. Будто он вёл безмолвный счёт — сколько я ещё продержусь, прежде чем сорвусь и сама приду к нему.

Я срываться не собиралась. Я вообще собиралась жить дальше: работать, лечить людей, есть вкусную еду и не думать о том, как его губы чувствовались на моих. Не думать. Не думать!

Получалось отвратительно. Каждую ночь я ворочалась в постели, вспоминая этот поцелуй. Каждое утро просыпалась с мыслью о нём. Каждый раз, заходя в ординаторскую, ловила себя на том, что ищу его глазами.

На третий день я нашла на своём рабочем столе плитку шоколада. Хорошего, швейцарского, с цельным фундуком и карамельной крошкой — именно такой, какой я люблю, хотя никогда никому об этом не говорила. Под плиткой лежала маленькая записка, написанная размашистым мужским почерком на обрывке рецептурного бланка: «Для восстановления нейронных связей после тяжёлой смены. И просто так. А.В.»

Я прочитала. Покраснела. Потом рассмеялась в голос, напугав проходящую мимо медсестру Людочку, которая чуть не выронила лоток с пробирками.

— Кира Александровна, у вас всё в порядке?

— Всё отлично, Людочка. Просто коллега передал привет.

Господи, он ещё и с юмором. Вот за что мне это? Ну почему я не могла влюбиться в какого-нибудь скучного бухгалтера из налоговой, который пахнет офисной бумагой и говорит только о квартальных отчётах?

Шоколад я, конечно, съела. И записку не выбросила — аккуратно сложила и спрятала в карман халата. Для отчётности. Чтобы помнить, какой он коварный тип. И чтобы злиться на него, а не на себя.

В пятницу был больничный банкет. Юбилей нашего заведующего отделением — пятьдесят пять лет, дата круглая, пропустить нельзя. Я честно пыталась отмазаться, придумывая неотложные дела, но Ирина Петровна, наш ангел-хранитель во плоти, проработавшая в этой больнице тридцать лет и видевшая всё, сказала: «Кира, не дури. Иди. Платье красивое надень, туфли, а не эти твои кроксы, и будь человеком. Хватит уже в халате ходить, людей пугать».

Пришлось идти. Спорить с Ириной Петровной — всё равно что спорить с тектонической плитой. Бесполезно и чревато последствиями.

Я надела то самое платье. Тёмно-синее, почти чёрное при искусственном освещении, но при свете отливающее глубоким сапфировым оттенком. V-образный вырез — достаточно глубокий, чтобы намекать, но не настолько, чтобы кричать. Ткань мягко обнимала талию, скользила по бёдрам, спускалась чуть ниже колена. Никаких рюшей, никаких «балахонов для пышек» — просто хорошее платье, которое сидело так, будто его сшили специально для меня. Я покрутилась перед зеркалом, и вдруг — впервые за очень долгое время — подумала: «А я ничего». Не «сойдёт для моего размера». Не «лицо симпатичное, если не смотреть ниже». Просто — красивая женщина с формами, которые в этом платье выглядят чертовски аппетитно. Я даже подмигнула своему отражению и сказала: «Ну, Кира, давай покажем этому столичному снобу, что он теряет».

Надо ли говорить, что, когда я вошла в банкетный зал, первым, кого я увидела, был он.

Артём стоял у барной стойки с бокалом минеральной воды и разговаривал с начмедом. Тёмно-серый костюм, белая рубашка с расстёгнутым воротом — без галстука, верхняя пуговица свободна, открывая ямочку между ключицами. Он что-то говорил, жестикулировал бокалом, но, заметив меня, замер на полуслове. Поставил бокал на стойку. Медленно, очень медленно обвёл меня взглядом — с головы до ног, — и я буквально увидела, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул. Он извинился перед начмедом, даже не глядя на него, и пошёл ко мне. Целенаправленно. Как ракета, захватившая тепловую цель.

— Добрый вечер, Кира Александровна.

— Добрый вечер, Артём Сергеевич.

Он взял мою руку и поднёс к губам, но не поцеловал — задержал в своей, глядя на меня поверх моих костяшек.

— Вы сегодня… — он сделал паузу, подбирая слово. — Сногсшибательны. Я серьёзно. Я сейчас чуть не забыл, о чём говорил с Николаем Петровичем.

— Спасибо. Вы тоже выглядите неплохо для человека, который всю неделю спал по четыре часа и оперировал как проклятый.

— Вы следите за моим графиком?

— Я слежу за расписанием операционных. По долгу службы.

— Конечно. По долгу службы.

Мы обменялись ещё несколькими светскими фразами — о погоде, о больничных новостях, о юбиляре, — но это была лишь оболочка. Тонкая плёнка цивилизованности, под которой кипело что-то гораздо более горячее, тёмное и опасное. Весь вечер я чувствовала его взгляд на себе. Каждый раз, оборачиваясь, встречалась с ним глазами. Он не танцевал, хотя несколько женщин из персонала явно намекали. Не пил алкоголь — только минералку. Не флиртовал с молоденькими интернами, которые стайками кружили вокруг нового красивого начальника, как мотыльки вокруг лампы. Он просто стоял и смотрел на меня. Ждал.

Примерно через час я вышла на балкон подышать. Зал был душным, музыка слишком громкой, а мои мысли — слишком громкими, чтобы оставаться среди людей. Прохладный осенний ветерок приятно холодил разгорячённую кожу. Город внизу мерцал огнями — жёлтые окна домов, красные габариты машин, неоновая реклама супермаркета на углу. Я облокотилась на перила и глубоко вздохнула.

— Вы замёрзнете.

Я обернулась. Конечно, он. Кто же ещё. Никто другой не стал бы выходить за мной на холодный балкон.

— Я на минуту. Подышать.

— Я тоже.

Он встал рядом, облокотившись на перила так близко, что наши плечи почти соприкасались. Мы помолчали. Ветер шевелил его волосы, и я заметила, что они немного вьются, когда не зализаны гелем, — это делало его моложе и как-то… человечнее, что ли.

— Кира, — его голос стал ниже, интимнее, — хватит бегать.

— Я не бегаю.

— Бегаете. Три дня. Я считал. И я устал бегать за вами.

— Никто не просил вас бегать. Я вообще не просила вас ничего.

— Не просили. Но я всё равно бегаю. Как идиот.

Он шагнул ближе и прижал меня к холодным металлическим перилам, упираясь руками по обе стороны от моей талии. В клетку. В капкан. В ловушку, из которой невозможно выбраться, не коснувшись его. Я должна была возмутиться, оттолкнуть его, сказать что-то едкое, остроумное, уничтожающее. Вместо этого я просто смотрела на него снизу вверх и чувствовала, как бешено колотится моё сердце.

— Я не на работе, — тихо сказал он. — Сейчас я не ваш главный врач. Сейчас я просто мужчина, который безумно, до потери сна, хочет одну невероятную женщину.

— Артём…

— Вы мне снитесь, Кира. Каждую ночь. Я просыпаюсь в три утра и не могу уснуть, потому что думаю о вас. О вашем голосе. О ваших глазах — они у вас серо-зелёные, как море перед штормом. О том, как вы кусаете губу, когда нервничаете или обдумываете сложный диагноз. Я так больше не могу. Я пробовал не думать — не получается. Пробовал думать о работе — ещё хуже, потому что на работе вы повсюду.

Его ладонь легла на мою талию — горячая, тяжёлая, уверенная. Большой палец погладил через тонкую ткань платья — медленно, чувственно, очерчивая изгиб от талии к бедру. Второй рукой он взял меня за подбородок и приподнял моё лицо так, чтобы я не могла отвести взгляд.

— Один поцелуй, — прошептал он. — Всего один. Настоящий, без дураков. Если после него ты скажешь «нет» — я отступлю. Честное слово. Клянусь.

Я ничего не успела ответить.

Его губы накрыли мои, и это было совсем не так, как в ординаторской. Медленно. Тягуче. Он целовал меня, будто пробовал на вкус дорогое вино, — смаковал, изучал, наслаждался. Его язык мягко скользнул по моей нижней губе — влажно, горячо, — и я приоткрыла рот, впуская его. Тихий, жалобный стон вырвался из моей груди, и я почувствовала, как он улыбнулся в поцелуй — удовлетворённо, по-мужски.

Его ладонь скользнула вверх по моему бедру, задирая подол платья. Пальцы коснулись обнажённой кожи над чулком — кружево, резинка, горячая плоть, — и меня будто током ударило. Я вцепилась в лацканы его пиджака, сминая дорогую ткань, не зная, то ли оттолкнуть, то ли притянуть ещё ближе. Он оторвался от моих губ и прочертил дорожку поцелуев по шее — вниз, к ключицам. Я запрокинула голову, подставляясь, и услышала его хриплый смешок.

— Твоя кожа пахнет ванилью и чем-то ещё — чем-то тёплым, твоим. Я схожу с ума, Кира.

— Артём, нас могут увидеть… — выдохнула я, но даже не попыталась отстраниться.

— Плевать. Пусть видят.

Его губы добрались до края выреза моего платья. Он поцеловал ложбинку между грудями — влажно, горячо, с нажимом языка, — и мой стон стал громче. Я чувствовала, как его пальцы сжимают моё бедро всё крепче, как его тело прижимается к моему — твёрдое, горячее, требовательное. Сквозь ткань его брюк я ощутила его возбуждение — твёрдая, настойчивая выпуклость, которая упиралась мне в низ живота. Это отрезвило. Не полностью — но достаточно, чтобы я поняла: ещё минута, и я отдамся ему прямо на балконе, на глазах у всего коллектива.

Он тоже это понял. Вдруг отстранился — резко, одним движением. Тяжело дыша, глядя на меня потемневшими, почти чёрными от расширенных зрачков глазами.

— Я хочу тебя всю, Кира. Целиком. Каждый изгиб, каждый сантиметр. Но не здесь. Не на балконе, как мальчишка, который не умеет себя контролировать. Когда ты перестанешь убегать — ты придёшь сама. И я заставлю тебя забыть все твои «я пышка» и «я не в твоём вкусе». Я покажу тебе, какой я тебя вижу.

Он отпустил меня и сделал шаг назад. Поправил пиджак, провёл ладонью по волосам, приводя их в порядок. Ни на секунду не отвёл от меня глаз.

— Спокойной ночи, Кира Александровна. Не задерживайтесь на балконе — действительно холодно.

И ушёл.

Я осталась одна — дрожащая, с пылающими щеками и бешено колотящимся сердцем. Колени подкашивались. Внизу живота тлел жар, которого я не испытывала уже много лет. Трусики были влажными насквозь, и я была благодарна тёмной ткани платья, которая ничего не выдавала.

«Он играет со мной, — стучало в висках. — Это всё игра. Охота. Он просто хочет завоевать неприступную крепость и бросить, когда получит своё. Я для него — вызов, галочка в списке побед».

Но где-то глубоко внутри, там, где живут интуиция и глупое, наивное женское сердце, я знала: это не игра. По крайней мере, не для меня.

И самое страшное — я знала, что приду.

Рано или поздно.