Глава 5

Глава 5

Самое смешное — на следующий день я написала ему сообщение.

Серьёзно. Как последняя трусиха. Достала телефон, набрала текст, перечитала раз пять, исправила запятые и отправила. Сухое, официальное, как врачебное заключение о смерти: «То, что произошло вчера, было ошибкой. Стресс, адреналин, недосып. Давайте сделаем вид, что ничего не было и продолжим работать в нормальном режиме».

Ответ пришёл через полторы минуты. Одно слово: «Хорошо».

И всё. Ни «почему», ни «давай поговорим», ни «Кира, это была не ошибка». Просто «хорошо». Я смотрела на экран телефона, на это дурацкое «хорошо», и чувствовала себя полной дурой. Чего я ждала? Что он будет умолять меня? Что прибежит с цветами, конфетами и признаниями в вечной любви? Что напишет поэму о моих глазах? Это же Артём Волков — ледяной принц, скальпель в человеческом обличье, гений хирургии и мастер эмоциональной недоступности. Он не бегает за женщинами. Женщины бегают за ним. И я только что пополнила их ряды.

«Так даже лучше, — убеждала я себя, глядя в зеркало в ординаторской. — Так проще. Мы взрослые люди, коллеги, переспали после стрессовой ситуации, бывает. Гормоны, адреналин, эндорфины. Никто никому ничего не должен».

Зеркало смотрело на меня скептически.

Целых три дня мы идеально играли в «ничего не было». Это был театр двух актёров, достойный премии «Золотая маска». На планёрках он обращался ко мне исключительно «Мелихова» и только по рабочим вопросам. Я отвечала тем же — «Артём Сергеевич», «да, конечно», «будет сделано». Никаких лишних взглядов. Никаких случайных прикосновений. Даже в лифте, когда мы однажды оказались вдвоём, он стоял в противоположном углу и смотрел на табло с этажами так, будто там транслировали захватывающий блокбастер. Образцово-показательная субординация. Медсёстры, которые уже начали перешёптываться, разочарованно замолчали. Ирина Петровна смотрела на меня с сочувствием, но ничего не говорила.

А на четвёртый день он вызвал меня в архив.

Ну, не в подвал, конечно. В архив. Но это звучало немногим лучше. Архив находился в цокольном этаже — пыльное, полузаброшенное помещение с рядами металлических стеллажей, уходящих под самый потолок. Туда редко кто заходил, разве что стажёры, которых посылали поднимать старые истории болезней. Идеальное место, если хочешь спрятать труп. Или, скажем, вытрясти из подчинённой всю душу.

— Мелихова, зайдите в архив, — его голос по внутренней связи звучал абсолютно нейтрально. — Нужно поднять историю болезни пациентки Семёновой за две тысячи пятнадцатый год. Она может быть связана с текущим пациентом из четвёртой палаты — возможно, наследственная патология.

— А почему я? У вас что, нет стажёров для таких поручений?

— Потому что вы лучше всех разбираетесь в дифференциальной диагностике наследственных заболеваний. И потому что я попросил. Это проблема?

— Никак нет, Артём Сергеевич.

Я скрипнула зубами и пошла. В конце концов, он начальник, а я всё ещё врач, который дорожит своей работой и не хочет получить выговор за невыполнение распоряжения.

В архиве было тихо, пыльно и сумрачно. Единственная лампочка под потолком горела вполнакала, отбрасывая длинные тени от стеллажей. Пахло старой бумагой, книжной пылью и чем-то ещё — может, плесенью, может, временем. Я нашла нужный год, встала на цыпочки, пытаясь дотянуться до верхней полки. Чёртов рост, чёртовы полки, чёртов Волков со своими заданиями.

— Помочь?

Я вздрогнула от неожиданности и обернулась. Он стоял в проходе между стеллажами — руки в карманах белого халата, лицо абсолютно бесстрастное. Но глаза… У него были сумасшедшие глаза. Горящие, голодные, абсолютно не вяжущиеся с этим спокойным лицом.

— Я сама справлюсь.

— Да бросьте. Уроните всё на себя. Или на меня. И то и другое одинаково нежелательно.

Он подошёл ближе — неумолимо, как ледокол, — легко достал нужную папку с верхней полки, но не отдал её мне. Вместо этого положил на соседний стеллаж и встал прямо передо мной. Близко. Неприлично, невозможно, умопомрачительно близко. Я чувствовала тепло его тела, запах его парфюма — всё тот же древесный, с горьковатой нотой, — и моё предательское сердце снова пустилось вскачь.

— Ошибку не замять, Кира, — тихо сказал он, и от звука моего имени, произнесённого этим низким голосом, у меня по позвоночнику побежали мурашки. — Я чувствую, как ты дрожишь, когда я просто прохожу мимо. Как у тебя сбивается дыхание, когда мы встречаемся в коридоре. Как ты сжимаешь руки в кулаки, чтобы не коснуться меня.

— Не дрожу. И не сжимаю.

— Дрожишь. Сжимаешь. Вот как сейчас.

Он не прикасался ко мне. Вообще. Только стоял и говорил, но его голос — низкий, обволакивающий, интимный — делал с моим телом невероятные, постыдные вещи. Я чувствовала, как соски твердеют под блузкой, как низ живота наливается знакомой горячей тяжестью, как между ног становится влажно. Он стоял в полуметре от меня, даже не касаясь, а я уже была готова кончить от одного его голоса.

— Я помню вкус твоей кожи, — продолжал он, не отводя от меня своих серых глаз. — Помню, как ты пахнешь ванилью, даже когда моешься больничным мылом. Помню, какие звуки ты издаёшь, когда я вхожу в тебя глубоко — вот такой тихий, горловой стон, будто тебе больно и хорошо одновременно. Помню, как ты сжимаешься вокруг меня, когда кончаешь. Я не могу это забыть, Кира. Я пробовал — не получается. Ты думаешь, я могу просто сделать вид, что ничего не было?

— Артём Сергеевич…

— Артём. Когда мы одни, я Артём. Никакого Сергеевича. И я хочу тебя снова. Сейчас. Прямо здесь.

Его пальцы наконец коснулись меня — легко, почти невесомо, провели по моей руке от запястья до локтя, оставляя за собой дорожку мурашек и горящей кожи. Я стояла, парализованная его голосом, его близостью, его запахом, и не могла пошевелиться.

— Я хочу изучить тебя всю, Кира. Каждый изгиб, каждую родинку, каждую складочку. Хочу попробовать тебя на вкус — медленно, не торопясь, пока ты не начнёшь умолять меня остановиться, потому что больше не можешь терпеть. Хочу, чтобы ты забыла слова своего бывшего придурка. Хочу, чтобы ты смотрела на себя моими глазами.

— Я не… — голос сорвался на шёпот.

— Будешь. Ещё как будешь.

Его ладонь легла на моё бедро, смяла ткань халата и платья под ним. Большой палец нащупал резинку чулка, скользнул под неё — к обнажённой, горячей коже, — и погладил. Мои колени подогнулись.

— Волков, у вас пунктик на пышках? — выпалила я, хватаясь за сарказм как за спасательный круг. — Или это какой-то синдром спасателя в терминальной стадии? Вас в детстве обидела худая девочка?

Он вдруг рассмеялся. Искренне, с хрипотцой, запрокинув голову. Его пальцы всё ещё лежали на моём бедре, чуть поглаживая.

— У меня пунктик на тебе, Кира. Только на тебе. И ты это прекрасно знаешь. Весь этот сарказм, весь этот «Артём Сергеевич», всё это «я пышка и не в вашем вкусе» — это просто стена, которой ты от меня загораживаешься. Но стена уже рухнула. И мы оба знаем, что ты хочешь меня не меньше, чем я тебя.

Он убрал руку с моего бедра. Отступил на шаг. Взял с полки папку и протянул мне.

— История болезни Семёновой. Иди работай. Но помни — я не отступлю.

И ушёл. Просто повернулся и ушёл, оставив меня в пыльном архиве — с дрожащими коленями, горящими щеками, сбитым дыханием и абсолютно, позорно мокрыми трусиками. Я стояла, прижимая к груди дурацкую папку, и смотрела на дверь, за которой он исчез. В голове билась только одна мысль: «Он сведёт меня с ума. Просто сведёт с ума. И я, кажется, не против».