Глава 7

Глава 7

После той ночи всё изменилось.

Нет, мы не начали держаться за ручки в коридорах больницы и целоваться на виду у медсестёр. Мы вообще очень старательно делали вид, что ничего не происходит. Но получалось, честно говоря, так себе. Потому что когда двое людей, которые безумно хотят друг друга, работают в одном здании, скрывать это практически невозможно. Искры летели во все стороны.

Это началось как-то само собой. Он заходил в ординаторскую, когда там была только я, закрывал дверь на щеколду — у него был ключ от всех кабинетов, всё-таки главврач — и просто подходил. Без слов. Брал моё лицо в ладони и целовал так, что у меня подкашивались колени и выпадали из рук все истории болезни. Его губы были требовательными и мягкими одновременно, язык проникал глубоко, а руки уже блуждали по моему телу под халатом.

Или я забегала к нему в кабинет под предлогом «подписать историю болезни» и задерживалась на полчаса. Сначала мы правда пытались говорить о работе — честное слово, пытались. Но через пять минут я уже сидела на краю его стола, а он стоял между моих разведённых коленей и целовал меня, пока мы оба не начинали задыхаться.

— Ты понимаешь, что у меня через десять минут обход? — шептала я, пока его губы скользили по моей шее, а пальцы уже расстёгивали верхние пуговицы блузки.

— Отменяется, — бормотал он, не отрываясь от моего плеча.

— Ты главврач, ты не можешь просто отменить обход!

— Могу. Я главврач. Скажу, что задержался на совещании.

— Ты невозможный.

— Зато ты меня всё равно хочешь.

И он был прав. Я хотела его постоянно, каждую минуту. Это было как наваждение, как зависимость, от которой невозможно избавиться. Я ловила себя на том, что думаю о нём во время осмотра пациентов, во время планёрок, во время ночных дежурств. Его лицо стояло у меня перед глазами, его голос звучал в ушах, его запах преследовал меня повсюду.

Обеденные перерывы стали моим персональным адом и раем одновременно. Он заказывал еду в кабинет — якобы для рабочего совещания, — и мы ели, сидя на его диване, касаясь друг друга коленями. А потом еда забывалась, и начиналось другое. Его руки везде, мои стоны в его ладонь, его горячий шёпот: «Тише, тише… за дверью люди ходят».

Однажды он просто встал передо мной на колени, пока я сидела на диване с недоеденным сэндвичем в одной руке. Я даже не успела ничего понять. Он задрал моё платье, стянул трусики — резко, нетерпеливо — и прижался ртом к самому чувствительному месту. Я выронила сэндвич. Буквально выронила, и он упал на дорогой ковёр главврача, оставляя масляное пятно.

— Артём! Дверь не заперта!

— Заперта. Я запер, когда вошёл.

— Сэндвич упал!

— К чёрту сэндвич. Я хочу тебя.

Его язык творил невероятные вещи — он знал, где надавить, где обвести, где втянуть в рот. Он изучал меня, как изучают сложную операцию: тщательно, методично, запоминая каждую реакцию. Мои пальцы впивались в диванные подушки, голова откинулась на спинку, из горла вырывались сдавленные стоны. Я кусала губы до боли, чтобы не закричать, потому что за дверью действительно ходили люди — медсёстры, врачи, пациенты.

— Не сдерживайся, — прошептал он, отрываясь на секунду. — Я хочу слышать, как тебе хорошо.

— Там… люди…

— Плевать. Кусай меня, если хочешь.

Он снова прижался ртом, и на этот раз его язык двигался быстрее, настойчивее, а два пальца вошли в меня глубоко и загнулись, находя ту самую точку. Я вцепилась зубами в собственное запястье и кончила — сильно, пульсирующе, с его именем на губах, которое так и не сорвалось в полноценный крик только потому, что я прокусила себе руку.

— Ты сумасшедший, — выдохнула я, когда он поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Абсолютно сумасшедший. У тебя нет инстинкта самосохранения.

— Зато ты довольна. Доедай сэндвич. Или что от него осталось.

Я посмотрела на ковёр. Сэндвич лежал маслом вниз. Масляное пятно расползалось по дорогой ткани.

— Там пятно.

— У меня есть ещё ковры. Иди сюда.

Он сел на диван, притянул меня к себе и просто обнял. Мы сидели так несколько минут — я на его коленях, растрёпанная, раскрасневшаяся, с задранным платьем и без трусиков. Он — с влажными от меня губами и совершенно безумными глазами.

— Знаешь, — сказал он тихо, поглаживая моё бедро, — я ведь раньше никогда таким не был.

— Каким?

— Таким… одержимым. Я всегда был карьеристом. Работа, операции, конференции. Женщины — постольку-поскольку. А тут я не могу думать ни о чём, кроме тебя. Это пугает.

— Меня тоже, — призналась я. — Я вообще не планировала влюбляться.

— Влюбляться? — он приподнял бровь, и в его глазах зажёгся опасный, тёплый огонёк. — Ты сказала «влюбляться»?

— Оговорилась.

— Нет, не оговорилась. Ты сказала «влюбляться». Это прогресс, Кира Александровна.

— Заткнись, Волков.

— Поцелуй меня, и заткнусь.

Я поцеловала. И он действительно заткнулся — на несколько минут.

В тот же вечер он позвонил мне после работы. Я как раз выходила из душа, замотанная в полотенце, и думала, что приготовить на ужин.

— Я заеду за тобой в семь, — сказал он без предисловий.

— В смысле — заедешь? Куда?

— В ресторан. Надень что-нибудь красивое. То синее платье, которое было на банкете. Мы идём на свидание.

— На свидание? — я чуть не выронила телефон. — Ты и я? Как обычные люди? Без халатов, без больницы, без субординации?

— Как обычная пара, Кира. Ты и я. Я заказал столик в итальянском ресторане на набережной. Скажешь «нет» — я всё равно приеду и буду ждать у подъезда.

— Ты невыносим.

— Я знаю. Так ты наденешь платье?

Я надела. Конечно, надела. И провела перед зеркалом на полчаса больше обычного. Распустила волосы — пусть вьются, как хотят. Накрасила ресницы. Подвела глаза тонкой стрелкой. На губы — прозрачный блеск с лёгким ванильным ароматом. Посмотрела в зеркало и вдруг поняла, что улыбаюсь. Не криво, не скептически — а просто счастливо. Как девчонка, которая идёт на первое свидание с парнем, в которого тайно влюблена весь семестр.

Он ждал меня у подъезда. Прислонившись к чёрной машине, в тёмном пальто, с букетом белых роз. Увидев меня, он замер. Просто замер и стоял, не двигаясь, пока я шла к нему по дорожке.

— Ты чего? — спросила я, подходя ближе. — Замёрз?

— Любуюсь. Ты такая красивая, что у меня дыхание перехватывает. Вот эти твои бёдра в этом платье… я даже не знаю, дойду ли до ресторана. Может, пропустим ужин и сразу ко мне?

— Нет уж. Я красилась почти час. Вези.

Ресторан был маленький, семейный, с живой музыкой и свечами на столах. Мы сидели у окна, за которым мерцали огни набережной, и говорили обо всём на свете. О его детстве в маленьком городке, где он решил стать врачом после того, как сельский фельдшер спас его младшую сестру от пневмонии. О моей учёбе в меде, где я вечно была самой громкой и самой толстой на курсе, но получала «отлично» по всем клиническим дисциплинам. О дурацких фильмах ужасов, которые мы оба любили, и о книгах, которые мы оба читали. О том, как он ненавидит больничную бюрократию, а я ненавижу, когда пациенты благодарят не меня, а «кого-то там сверху».

Он оказался неожиданно остроумным. Язвительным, как и я. Мы перебрасывались шутками, как теннисными мячиками, и я ловила себя на мысли, что с ним мне просто хорошо. Не просто страстно — хорошо. По-человечески. Уютно. Будто я знаю его всю жизнь.

После ресторана мы пошли гулять по набережной. Он держал меня за руку, и его ладонь была большой и тёплой. Осенний ветер шевелил мои волосы и его пальто. Я чувствовала себя героиней какого-то дурацкого романтического фильма — и, чёрт возьми, мне это нравилось.

А потом начался ливень.

Не дождь — именно ливень. Стена воды, которая обрушилась с неба за три секунды, как будто кто-то наверху опрокинул гигантское ведро. Мы побежали к машине, хохоча как сумасшедшие, но добежали уже мокрые до нитки. Забрались внутрь, и я посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Тушь потекла, причёска превратилась в мокрую мочалку, дорогое платье прилипло к телу.

— Отлично выгляжу, — констатировала я, пытаясь пальцами расчесать волосы. — Просто фотомодель. С обложки журнала «Мокрая кошка сегодня».

— Роскошно, — подтвердил он, отжимая волосы. — Как русалка, которую выбросило на берег. Загадывай желание.

— Хочу домой и сухую одежду.

— Это скучное желание. Загадай что-нибудь повеселее.

Он вдруг перестал смеяться. Посмотрел на меня — мокрую, растрёпанную, с размазанной тушью и прилипшими к щекам волосами, — и в его глазах зажёгся тот самый, уже знакомый мне опасный огонёк.

— Знаешь, что? — тихо сказал он.

— Что?

— Я обещал себе, что сегодня буду джентльменом. Только ужин, только разговоры, только прогулка. Никаких поползновений. Я хотел доказать тебе, что мне нужна не только твоя постель.

— И как, получается?

— Нет. Совершенно не получается. Ты сидишь мокрая, в этом чёртовом платье, которое облепило тебя так, что я вижу каждый изгиб, и я больше не могу притворяться джентльменом.

Он перегнулся через подлокотник и поцеловал меня. Мокрые волосы, мокрая одежда, запотевшие окна машины — всё это было нелепо и дико эротично одновременно. Я ответила на поцелуй, запуская руки под его мокрую рубашку. Мышцы перекатывались под моими ладонями, он дрожал — не от холода, нет.

— Джентльмены скучны, — прошептала я ему в губы, расстёгивая пуговицы рубашки. — Покажи мне плохого мальчика.

— Ты сама напросилась.

Дальше была борьба с мокрой одеждой. Платье липло к телу и не желало сниматься, его брюки намокли и застряли на щиколотках, мы смеялись, ругались, помогали друг другу и в процессе несколько раз стукались локтями и головами. Наконец мы кое-как перебрались на заднее сиденье — я сверху, он снизу, — и я оседлала его, упираясь коленями в кожаное сиденье.

— Доктор, — выдохнула я, начиная двигаться, медленно опускаясь на него, — кажется, у меня учащённое сердцебиение.

— Это взаимно, коллега, — его голос был хриплым, руки сжимали мои бёдра. — Но я настойчиво рекомендую продолжать терапию. Желательно без перерывов.

Я рассмеялась, но смех перешёл в стон, когда он притянул меня ближе и вошёл до конца. Я двигалась на нём — сначала медленно, дразняще, потом быстрее, чувствуя, как он заполняет меня, как его пальцы впиваются в мои ягодицы, как его дыхание сбивается.

Окна запотевали всё сильнее, создавая нам уютный кокон, отрезанный от всего мира. Дождь барабанил по крыше в каком-то диком ритме. Его губы нашли мою грудь — мокрое платье было спущено до талии, бюстгальтер куда-то исчез, — и он втянул сосок в рот. Я застонала громче, забыв, что мы на заднем сиденье машины, припаркованной на городской набережной.

— Тише, — выдохнул он, хотя сам дрожал и явно не мог контролировать громкость своих стонов. — Там люди… теоретически…

— Плевать, — ответила я его же словами. — Пусть смотрят.

Ритм нарастал. Я скакала на нём, упираясь ладонями в запотевшее стекло, оставляя на нём отпечатки. Он держал мои бёдра и встречал каждое движение, входя всё глубже. Кожа к мокрой коже. Его запах смешивался с моим, с запахом дождя и мокрой одежды.

А потом его рука скользнула между нашими телами, пальцы нашли клитор и нажали — ровно так, как нужно. Я выгнулась, закричала — уже не сдерживаясь, — и кончила так сильно, что перед глазами вспыхнули белые искры. Он кончил через несколько секунд, сжимая мои бёдра до синяков и рыча моё имя сквозь зубы.

Минуту мы просто сидели, прижавшись друг к другу, пытаясь отдышаться. Дождь продолжал барабанить по крыше. В машине пахло нами и мокрой шерстью его пальто.

— Знаешь, — сказала я, уткнувшись носом в его плечо, — если бы кто-то месяц назад сказал мне, что я буду трахаться с главврачом в машине под дождём, я бы покрутила пальцем у виска и вызвала санитаров.

— А теперь?

— А теперь я думаю — почему я не сделала этого раньше? Мы потеряли столько времени на эту дурацкую субординацию.

Он засмеялся и поцеловал меня в макушку.

— Поехали домой, русалка. К нам. Тебе надо высушиться, иначе опять заболеешь, а я этого не переживу.

— К тебе или ко мне?

— К нам. Теперь это «к нам».