Глава 1

Глава 1

Арина

Двери неотложки распахнулись и в приёмную завезли каталку, а за ней последовала целая делегация частных охранников. Запах гари мгновенно заполнил всё помещение, пробрался в лёгкие, затрудняя дыхание.

Это же где они успели так “повеселиться”? Я сделала глубокий вдох ртом, перебарывая тошноту. Горелая ткань, расплавленный пластик, жжёная плоть — эту смесь не спутать ни с чем. Хотелось зажать нос, но я переборола это желание и заставила себя не отворачиваться.

— Командира спасите! Он семерых из огня вытащил. Кэп должен выжить, слышите, доктор? Что угодно делайте, а командира спасите! — вцепился мне в руку один из чоповцев.

Его пальцы сдавили моё запястье настолько крепко, что на завтра наверняка синяк останется, но я не отдёрнула руку, а лишь посмотрела на парня. Молодой совсем, лет двадцать пять, глаза бешеные, зрачки расширены от страха. На скуле свежая сажа, бровь рассечена. Он трясся мелкой дрожью, но держался, не падал.

Я хотела ответить стандартно, мол никаких гарантий не даём, бороться будем до последнего, но заглянув ему в глаза, вместо этого уверенно произнесла то, чего обещать не должна была. Потому что врать в такие минуты нельзя, но и говорить правду — тоже нельзя.

— Вылечим вашего командира, а заодно и вас подлатаем.

Заставила себя улыбнуться и принялась осматривать раненого. Улыбка далась с трудом. Мои губы помнили, как правильно складываться в ободряющую гримасу, но внутри всё сжалось. Я не люблю, когда на меня так смотрят, когда от меня ждут чуда.

Было такое ощущение, что раненый не просто вошёл в горячую избу, а ещё заодно коня на скаку остановил и оторвал хобот виновному в пожаре.

Я мысленно одёрнула себя. Не время для сравнений. Работай, Арина. Соберись.

Ссадины на лице, руках, кровавое пятно на предплечье, рука явно сломана и только одному Богу известно, что ещё. Дыхание прерывистое, поверхностное, пулевое в ногу…

Я скользнула взглядом по телу. Мощные плечи, широкий торс. Даже сквозь прогоревшую форму чувствовалась крепкая, тренированная фигура. Я провела пальцами по его шее — пульс слабый, нитевидный, но есть. Значит, борется. Значит, не сдался.

— Кислород дайте, нужен рентген, — быстро раздала указания, каталку с командиром повезли в операционную, а я побежала следом. Мои ноги гудели после ночной смены, но я не позволяла себе сбавить шаг. Я всегда так бегала. Ещё с тех пор, как семь лет назад пересекла одно злосчастное поле.

Медсёстры быстро разрезали на мужчине форму и переложили на операционный стол, я вымыла руки, повернулась и замерла, увидев шрам на груди.

Вода всё ещё капала с моих локтей. Я не вытерла их, так и стояла, вытянув руки вперёд, боясь дышать. Свет лампы бил прямо в глаза, но я видела только это. Белую, чуть блестящую линию, пересекающую правую сторону грудной клетки. Аккуратную. Ровную. С небольшим утолщением у края — там, где дрогнула рука.

В горячих точках хирурги редко запоминают лица солдат, которых приходится латать, но настоящий врач всегда узнает свои швы.

И я узнала.

Этот шов накладывала я. Семь лет назад. В палатке под открытым небом, когда вокруг гремели взрывы и не хватало рук. Тогда он был в сознании, весь в копоти и крови. Я накладывала эти швы дрожащими от усталости пальцами и шептала как заклинание: «Держись, солдат. Ты не имеешь права умирать, пока я здесь».

И он выжил.

Я тогда подумала, что больше никогда его не увижу. Так всегда бывает. Ты зашиваешь бойца, перевязываешь, вытаскиваешь с того света, а потом он исчезает из твоей жизни, и вы навсегда остаётесь друг для друга безликими фигурами из кошмара.

Но он лежал сейчас на моём столе.

И я вспомнила всё.

***

Семь лет назад…

Вторые сутки на ногах, халат пропитался кровью, бинтов давно не осталось, вместо них медсёстры резали простыни на длинные полоски. От усталости я с трудом держала затёкшими пальцами иглу и еле стояла на ногах, но работы было ещё много, я никого не теряла на операционном столе и начинать не собиралась.

Моё тело ныло от напряжения. Спина затекла так, что каждый вдох отдавался тупой болью в пояснице. Ноги опухли, ботинки жали, но я не могла их снять: если сяду, то уже не встану. Я знала это точно. Значит, садиться просто нельзя. Надо шить. Дальше. Ещё одного. И ещё.

Наложив швы очередному бойцу, я едва не отключилась. Мир поплыл перед глазами, звуки стали приглушёнными. Чья-то рука поймала меня за плечо, удержав от падения. Я моргнула, сфокусировалась на грязном потолке палатки и поняла, что если сейчас же не выйду на воздух, то рухну прямо здесь.

Взяла пятиминутную паузу, вышла на улицу и вдохнула холодный горный воздух.

Он обжёг лёгкие, и это было хорошо. Боль возвращала в реальность. Глаза болели от напряжения, волосы растрепались и пропитались потом и кровью. Я не чувствовала себя женщиной. Я была механизмом, который работает на пределе. Моё тело было крупным, полным, но я никогда не стеснялась этого. В этих горах все были одинаково грязными и уставшими. А лишний вес давал мне запас прочности, пока худые медсёстры падали в обморок одна за другой, я держалась. Я всегда держусь.

Я уставилась вдаль, глядя на восходящее солнце и не поверила своим глазам.

Край неба плавился оранжевым, обещая жаркий день, а по полю, усеянному воронками от взрывов, шёл человек. И нёс товарища на плечах. Покачивался, едва не падал, но продолжал нести.

У меня перехватило дыхание. Шаг за шагом, он приближался к нам, проваливаясь в рыхлую землю, сгибаясь под тяжестью второго тела.

Я видела, как подкашиваются его ноги, как он на мгновение замирает, собирает волю в кулак и делает следующий шаг.

— Эй, носилки сюда! — крикнула я зачем-то, но ждать не стала, сама ринулась в палатку, подхватила носилки и побежала навстречу герою.

Сама не знаю откуда силы взялись и как я ни разу не споткнулась на кочках. Ноги несли меня сами. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнём, но я бежала. Я чувствовала, что если я не доберусь до него, то он упадёт. И никто не будет так рисковать, чтобы добраться до него.

— Давай, перекладывай, — скомандовала я, добежав до них.

Солдат улыбнулся пересохшими губами. Эта улыбка запомнилась мне на всю жизнь. Не жалостливая, не благодарная. Простая, мужская, чуть виноватая, мол, доставил хлопот, доктор. Он бережно опустил своего товарища на носилки и мы вместе понесли раненого.

Я взялась за один край, а он за другой. Слышала его тяжёлое дыхание — хриплое, прерывистое, но ровное. Он не жаловался, не кряхтел, просто шёл. Шёл туда, где спасут его друга.

Почти дошли до шатра, оставалось буквально несколько метров, когда раздался тихий хлопок и носилки вдруг накренились.

— Снайпер! — закричал кто-то из солдат, находившихся в лагере.

Я не сразу поняла, что случилось. Просто носилки стали тяжелее с одной стороны, и я едва удержала равновесие. А потом я увидела, как солдат оседает. Медленно, будто в густом киселе. Его лицо побелело за одну секунду, глаза расширились, а на губах выступила красная пена.

Из палатки выскочили медсёстры, помогли затащить носилки внутрь.

У того, кого мы несли были сломаны обе ноги и многочисленные ссадины, а вот его спасителю пуля попала в спину и прошла через грудь навылет.

На улице послышались звуки выстрелов, крики.

Нужно было что-то делать, а меня будто парализовало. Я стояла и не могла пошевелиться. В висках пульсировала единственная мысль: сегодня никто не умрёт.

Не позволю!