Глава 1. Демид

С момента того пожара прошел почти месяц, но моя кожа все еще пахнет гарью.

Я тру лицо ладонями, и мне кажется, что под ногтями до сих пор чернеет пепел тайги.

— Ты меня слышишь, Федоров? — голос Баринова пробивается сквозь ватный гул в ушах.

Я моргаю.

Кабинет начальника части пахнет растворимым кофе и пылью.

Нормальные запахи, но я чувствую только кисловатую вонь плавящейся смолы.

— Слышу, Сергей Александрович, — хриплю я.

Голос сорван. Он остался там, в огненном кольце, когда я орал, приказывая парням бросать пожарные рукава и уходить в реку.

— Ни фига ты не слышишь, Демид, — Баринов с силой хлопает ладонью по столу, подпрыгивает пустая кружка. — Ты спишь на ходу. Ты бросаешься на ребят в гараже из-за упавшего ключа. Вчера ты чуть не сломал челюсть водителю за то, что он слишком резко дал по тормозам. Ты опасен, Федоров. Опасен для себя и для расчета.

— Я в норме. Выпустите меня в смену.

— Нет. — Баринов откидывается в кресле, и его взгляд становится тяжелым. — Либо ты отстранен прямо сейчас, и идешь на ставку диспетчером... Либо ты идешь к Лапкиной.

Меня словно бьет током.

— К кому?! К Вере?!

— К Вере Ивановне. Нашему штатному кризисному психологу.

— Вы издеваетесь? — меня накрывает удушливая ярость.

Она вспыхивает мгновенно, как сухой мох от искры.

— Саныч, ты в своем уме?! Эта баба весит центнер! Она по лестнице на второй этаж поднимается с одышкой, от нее потом разит за километр! И она будет учить меня жить?!

— Федоров, закрой пасть, — рычит Баринов, подаваясь вперед.

Но меня уже несет. Плотина прорвана.

— Да я к этой жирной корове на пушечный выстрел не подойду! Что она знает про кризисы? Как пережить отсутствие эклеров в буфете?!

Я на миг замолкаю.

— Она тяжелее ручки в руках ничего не держала! Как она поймет, каково это, когда небо падает на тебя горящим куполом?! Она же будет сидеть, трясти своими щеками и сочувственно кивать! Я не буду слушать ее советы! Я скорее сдохну!

Я ору, брызгая слюной, грудная клетка ходит ходуном, а перед глазами — красное марево. В ушах снова стоит треск ломающихся сосен.

Баринов молчит.

Он просто смотрит на меня. Смотрит на вздувшуюся вену на моей шее, на перекошенное от бешенства лицо, на руки, которые вцепились в край его стола с такой силой, что того и гляди отломят кусок ДСП.

— Вот именно поэтому, Демид, — безжалостно чеканит он, — ты пойдешь к ней. Потому что ты сломан. Твоя ненависть — это просто паника. Повторяю, у тебя два варианта: отстранение или через десять минут ты сидишь в ее кабинете. Время пошло.

Я стою, тяжело дыша, как загнанный зверь.

Ненавижу.

Ненавижу этот кабинет. Ненавижу Баринова с его жалостью. Ненавижу себя за то, что выжил.

С трудом разжимаю онемевшие пальцы, и отпускаю стол. Разворачиваюсь и, не говоря ни слова, иду к двери.

Коридор кажется бесконечным туннелем.

Стены давят, флуоресцентные лампы на потолке мигают, и в этом мерцании мне чудятся отсветы пламени.

Сглатываю вязкую слюну. Сердце колотится в горле, отбивая рваный ритм.

Останавливаюсь перед дверью с пластиковой табличкой. «Лапкина Вера Ивановна».

Я размажу ее. Она сама от меня откажется.

Вся моя злость, вся боль последних недель, которые я глушил алкоголем и снотворным, сейчас фокусируются на этой женщине.

Она для меня — олицетворение всей этой бесполезной системы, которая пытается залезть в мою выжженную душу.

Я не стучу, просто нажимаю на ручку и толкаю дверь.

— Принимай пациента, мозгоправ, — бросаю я, переступая порог, готовясь увидеть испуганную тетку в бесформенном свитере.

Но слова застревают у меня в глотке.

Кабинет залит холодным светом из распахнутого окна.

Никаких ароматических свечей, никаких мягких кресел-мешков или успокаивающих картин с водопадами. Голые стены, железный шкаф, два жестких стула и стол.

За столом сидит она.

Да, она крупная. Огромная. Массивная фигура обтянута строгим темно-синим костюмом, который не скрывает, а скорее подчеркивает ее объемы.

У нее широкое, бледное лицо, двойной подбородок и тяжелые темные волосы, стянутые в жесткий, безжалостный узел на затылке.

Но поражает не это. Поражают ее глаза.

Темные, почти черные, абсолютно холодные и спокойные. В них нет ни грамма суеты, ни капли испуга от моего эффектного появления.

Она смотрит на меня так, словно я не разъяренный мужик под два метра ростом, от которого фонит агрессией, а просто очередная папка с документами, которую положили ей на стол не той стороной.

— Дверь закрой, Федоров, — ее голос звучит низко и абсолютно ровно. Никакого сочувствия. Никаких сюсюканий. — Сквозняк.

Я замираю.

Моя заготовленная желчь, мои ядовитые фразы про ее вес и бесполезность вдруг наталкиваются на непробиваемую стену.

Я стою посреди кабинета.

— Баринов прислал, — цежу я сквозь зубы, с силой захлопывая за собой дверь. — Сказал, без твоей писульки меня до работы не допустят. Так что давай, спрашивай про мое детство и выписывай свой гребаный допуск.

Падаю на стул напротив нее, демонстративно закинув ногу на ногу.

Вера откладывает ручку. Складывает пухлые руки в замок перед собой и долго, не моргая, смотрит мне в глаза.

От этого взгляда мне становится не по себе.

Он пробирается под кожу, минует, мои грубые слова, мою злость, и лезет прямо туда, в глубину души, которая помнит, как я чуть не погиб.

— Ты считаешь, что я жирная, никчемная баба, которая ничего не понимает в настоящей боли, — спокойно, без вопросительной интонации произносит она.

Это не вопрос. Это констатация факта.

Я дергаюсь. Откуда она...

— И ты пришел сюда с единственной целью: доказать мне, Баринову и всему миру, что ты неизлечим, — Вера чуть наклоняется вперед.

Стул под ней тихо скрипит.

— Потому что если ты перестанешь винить себя в происшествии, в котором ты чуть не погиб, Федоров, тебе придется признать, что ты просто человек. А это слишком страшно, да?

Меня словно бьют хлыстом по лицу. Воздух со свистом вырывается из легких.

— Да пошла ты... — хриплю я, подаваясь вперед, нависая над столом. — Ты не смеешь говорить об этом! Ты там не была! Ты не знаешь чем пахнет пожар.

— Не знаю, — так же ровно отвечает она, не отстраняясь.

Ее черные глаза буравят меня насквозь.

— Я знаю, как пахнет гнилая душа, Федоров. И твоя сейчас смердит на весь кабинет.

В комнате повисает тишина. Слышно только мое хриплое, прерывистое дыхание и то, как за окном гудит ветер.

Я смотрю на эту огромную, неподвижную женщину, и злость с адреналин начинают оседать, оставляя после себя лишь черную, зияющую пустоту и всепоглощающий ужас от того, что я едва не погиб.

— Ну что, пожарный, — Вера берет со стола чистый лист бумаги. — Будем тушить то, что от тебя осталось, или горим дальше?