Глава 2. Вера

Я смотрю, как из него со свистом выходит воздух. Как оседают напряженные широкие плечи, и слепая агрессия, державшая его на ногах последние недели, сменяется глухой, звенящей пустотой.

Демид думает, что я читаю мысли.

Он не знает, что вентиляционные шахты в нашем старом здании работают как рупор, и каждое его слово из кабинета Саныча — про «жирную корову», «эклеры» и «одышку» — я слышала так же четко, как если бы он орал мне это прямо в ухо.

Но меня это давно не ранит.

Когда работаешь с выгоревшими дотла спасателями, быстро усваиваешь одно правило: их ярость — это просто защитная реакция.

— Садись нормально, — говорю я.

Мой голос остается ровным, без эмоциональной окраски.

— И перестань трясти ногой.

Федоров замирает.

Его воспаленные глаза, окруженные глубокими тенями, недоверчиво вглядываются в мое лицо.

Он ждал утешений. Ждал, что я начну копаться в его детстве или предложу поплакать.

Но таким, как он, не нужна жалость.

Жалость их убивает.

Им нужна стена, о которую можно биться, пока не кончатся силы.

Я — эта стена.

Беру со стола стакан воды, который налила за минуту до его прихода, и двигаю по столешнице к нему.

— Пей.

— Я не хочу пить, — огрызается он, но голос звучит слабо, почти жалко.

— Пей, Федоров. У тебя обезвоживание на фоне хронического стресса, губы потрескались до крови, а пульс, бьюсь об заклад, сейчас под сто двадцать.

Он хмуро смотрит на стакан.

Затем его рука, покрытая свежими ожогами и шрамами тянется к стеклу. Он пьет жадно, расплескивая воду на подбородок и воротник форменной рубашки.

«Твоя ненависть — это просто паника», — сказал ему Баринов. И был абсолютно прав. Федоров сейчас боится самого себя больше, чем того пожара.

Я сцепляю пухлые пальцы в замок и жду, пока он поставит пустой стакан на стол.

— А теперь слушай меня внимательно, Демид, — я впервые называю его по имени. — Мне плевать, что ты обо мне думаешь. Мне плевать на твой гонор. Моя работа — вернуть тебя в строй или списать к чертовой матери, пока ты не угробил себя и свой расчет из-за флешбэков.

Достаю чистый лист бумаги и щелкаю кнопкой ручки.

— Мы начнем с базовых вещей. Ты перестанешь жрать снотворное горстями. Ты начнешь спать. И ты расскажешь мне, что именно произошло в тот момент, когда ты приказал парням уходить в реку.

Демид тяжело сглатывает.

На его скулах ходуном ходят желваки, а в глазах снова начинает плескаться первобытный ужас.

— Я не помню, — хрипло врет он.

— Врешь, — спокойно констатирую я, глядя ему прямо в глаза. — Ты помнишь каждую секунду. И мы будем разбирать эти секунды по кадрам, пока от них не останется только пепел. Настоящий пепел, Федоров, а не тот, который ты до сих пор выковыриваешь из-под ногтей.

Я делаю паузу, позволяя тишине кабинета немного остудить его разгоряченный мозг.

— Ну? Начинай. Я никуда не тороплюсь.