Глава 3. Вера

Первая неделя нашего так называемого лечения превращается в позиционную войну, где мой кабинет — это линия фронта.

Демид больше не орет с порога.

Он меняет тактику.

Теперь он бьет прицельно, грязно и с садистским наслаждением подростка, который пытается оторвать мухе крылья.

Он использует весь свой арсенал токсичного сарказма, чтобы высечь из меня хоть искру эмоций. Ему до одури нужна моя злость, чтобы оправдать свою.

Но я железобетонная плита. О меня можно разбить голову, но меня нельзя сдвинуть.

Вторник. Он вваливается ко мне в кабинет прямо с самого утра.

На его скуле свежая ссадина, под глазами — черные провалы. Он молча проходит мимо моего стола, берет мою любимую желтую кружку с недопитым кофе и делает большой глоток.

— М-м-м, с двойным сиропом? — Демид кривит губы в издевательской ухмылке, разглядывая кружку. — Смотри, Лапкина, сахар — это белая смерть. Хотя, в твоем случае, смерть скорее наступит от того, что твое сердце просто откажется качать кровь. Ты в дверь-то еще боком не проходишь?

Я не отрываю взгляда от монитора, монотонно щелкая мышкой.

— Кофе остыл, Федоров. Вылей в раковину и сполосни за собой кружку. И да, я прохожу в дверь прямо. А вот ты сегодня утром не смог пройти мимо чтобы не подраться.

Он давится кофе. Его глаза сужаются, но он молча ставит кружку на стол и отворачивается. Один — ноль в мою пользу.

Четверг. Он решает игнорировать меня физически. Заходит, не говоря ни слова, скидывает форменную куртку прямо на пол и заваливается на мою жесткую кушетку.

Прямо в тяжелых рабочих берцах. Закладывает руки за голову и закрывает глаза.

— Разбуди, когда твой оплачиваемый час закончится, мозгоправ, — бросает он в потолок.

— Без проблем, — ровно отзываюсь я.

Я достаю из ящика стола метроном, завожу его на самый мерзкий, рваный ритм — тик-так... тик... тик-так-так — ставлю на край его кушетки и возвращаюсь к заполнению карт.

Через пятнадцать минут Демид взрывается. Он вскакивает, едва не смахнув метроном на пол, его ноздри раздуваются, как у загнанного быка.

— Ты ненормальная?! Выключи эту дрянь! Она по мозгам бьет!

— Это ритм твоей кардиограммы из последней медсправки, Федоров, — невозмутимо парирую я, складывая руки на животе. — Бьет по мозгам? А каково твоему сердцу тащить эту панику каждый день? Садись. Мы возвращаемся к моменту, когда упала горящая сосна.

Наступает пятница.

Он ходит по моему кабинету из угла в угол, как тигр в клетке. Воздух вокруг него едва ли не трещит от статического электричества. От него снова пахнет гарью — сегодня их расчет выезжал на возгорание, и хотя он сидел диспетчером, он умудрился пропахнуть этим запахом насквозь.

Я сижу неподвижно, наблюдая за его метаниями. Мое спокойствие сводит его с ума.

— Хватит смотреть на меня своими рыбьими глазами! — рявкает он, резко останавливаясь напротив моего стола. Он опирается на столешницу обеими руками и нависает надо мной. Его лицо искажено яростью.

— Ты — теоретик в юбке, Лапкина! — выплевывает он слова мне в лицо. — Ты сидишь тут, протираешь свою необъятную задницу и пишешь бумажки! Ты понятия не имеешь, что такое тащить на себе тридцать килограммов снаряжения в пекло! Твой максимум — дотащить пакет из кондитерской до машины!

Он тяжело дышит, обдавая меня запахом табака, жженой резины и адреналина. Он ждет, что я вспыхну. Что я оскорблюсь, укажу ему на дверь или начну защищаться.

Вместо этого я сцепляю пальцы в замок. И не отодвигаюсь ни на миллиметр. Я смотрю прямо в темный, бурлящий ад его зрачков.

— Ты прав, Демид, — мой голос звучит низко, с пугающей, бархатной мягкостью. — Я теоретик. И я действительно очень люблю эклеры.

Я вижу, как его лицо вытягивается. Он не ожидал согласия. Это сбивает его с толку, инерция его злости проваливается в пустоту.

— Мой максимум тяжести — это два пакета с продуктами, — продолжаю я, чеканя каждое слово. — Но знаешь, в чем разница между нами, Федоров?

Я чуть подаюсь вперед, так, что между нашими лицами остается пара десятков сантиметров.

— Я свои пакеты доношу до дома и ставлю на стол. А ты свои тридцать килограммов снаряжения, свой страх и вину, таскаешь на себе круглосуточно. Мой вес — это просто калории. Твой вес — это мертвый груз, который тянет тебя на дно.

В кабинете повисает звенящая тишина.

Его лицо бледнеет до пепельного оттенка. Челюсть сжимается так сильно, что я слышу скрежет зубов. Удар достиг цели. Я вскрыла гнойник одним точным монологом.

— Так что можешь и дальше шутить про мой двойной подбородок, Демид, — я откидываюсь на спинку стула, разрывая зрительный контакт, и беру ручку. — Мне от этого ни горячо, ни холодно. А вот ты — сгоришь. Если не сядешь на этот чертов стул и не начнешь говорить.

Он стоит неподвижно еще несколько секунд. Его плечи мелко дрожат.

Затем он медленно отрывает руки от моего стола, тяжело, разворачивается, и, рухнув на стул для пациентов, прячет лицо в огромных, покрытых шрамами ладонях.

— Дерево упало... — глухо, надломленно доносится из-под его рук. — Оно упало, перекрыв просеку... и ветер сменился...

Я нажимаю кнопку на ручке.

— Я слушаю тебя, Федоров. Шаг за шагом.