Глава 4. Демид

— Дерево упало... — мой собственный голос кажется мне чужим. Он скрипит, как проржавевший металл. — Ветер сменился в одну секунду. Верховой пожар, Лапкина, это не костерок на пикнике. Это ревущий товарняк прямо у тебя над головой. И тут эта сосна... Она рухнула, перекрыв просеку. Отрезала нас от реки. Воздух превратился в кипящую смолу. Я слышал, как плавится пластик на визоре у Макарова...

Слова застревают в глотке, царапая пищевод. Меня бьет крупная дрожь. Я до боли вжимаю пальцы в лицо, пытаясь спрятаться от этого кабинета, от ее взгляда, от запаха паленой хвои, который снова въедается в ноздри.

Но слабость длится ровно три секунды.

Инстинкт самосохранения вышибает уязвимость с ноги. Я резко отрываю ладони от лица. Защитная ярость обжигает вены, и я хватаюсь за нее, как за спасательный трос.

Откидываюсь на спинку стула и кривлю губы в самой мерзкой, издевательской ухмылке, на которую способен.

— А дальше, Вера Ивановна, мы весело жарились, как сосиски в тесте из твоей любимой кулинарии! — выплевываю я, скрещивая руки на груди. — Ну что, довольна? Запиши в свой блокнотик: «пациент испытывает стресс и температурный дискомфорт». Чего ты ждала? Что я сейчас упаду на колени и разрыдаюсь на твоей убогой кушетке?

Впиваюсь в нее взглядом, пытаясь найти мишень.

Я хочу ударить побольнее.

Ищу глазами ту самую «жирную корову», чтобы раздавить ее очередным саркастичным комментарием.

Но... что-то меняется.

Я смотрю на нее в упор, и фокус моего зрения вдруг предательски смещается.

Дневное солнце из окна падает на ее лицо. Кожа у нее бледная, как фарфор. Темные глаза смотрят тяжело, но в них нет ни капли бабьего высокомерия или испуга. В них только спокойная глубина.

Строгий темно-синий костюм вдруг перестает казаться мне чехлом для танка.

Да, она полная. Но сейчас я почему-то вижу не лишний вес, а ее уверенность, что ли.

Она сидит в кресле, как античная богиня, как неприступная крепость.

Гладкие темные волосы блестят. И от нее пахнет... не потом и не дешевой пудрой, как я орал Санычу. От нее пахнет морозным воздухом, горьким кофе и абсолютной, пугающей надежностью.

Она, мать твою, красивая.

У меня внутри все обрывается.

Сердце делает рваный, болезненный кульбит, который не имеет никакого отношения к посттравматическому синдрому.

Нет. Нет. Только не это. Только не баба.

Паника накрывает меня с головой. Крепко сжимаю челюсти.

Я уже поверил одной такой.

Ирке.

Она тоже смотрела на меня своими большими, все понимающими глазами, клялась, что мы все преодолеем.

А когда я после больничного сел на диспетчерский пульт с копеечным окладом — она собрала шмотки за один вечер.

«Демид, я не подписывалась на инвалида с зарплатой стажера. Мне нужен мужик, а не оператор телефона. Прощай».

Они все одинаковые. Все до единой.

Им нужен герой в сверкающей каске, желательно с толстым кошельком и стабильной премией.

А сгоревший изнутри неадекват, вздрагивающий от звука закипающего чайника, им не уперся. И эта мозгоправ — не исключение.

Я вскакиваю. Отшвыриваю стул в сторону.

— Знаешь, что, психолог? — я делаю шаг к ее столу, нависая над ней, опираясь костяшками о столешницу.

Мой голос звенит от неприкрытой злобы.

— Хватит играть в великую спасительницу! Ты думаешь, я не вижу тебя насквозь?

Она не отодвигается. Только чуть приподнимает бровь.

— И что же ты видишь, Федоров? — ее низкий бархатный голос режет по нервам.

— Я вижу очередную лживую бабу! — я брызгаю ядом, меня уже не остановить. — Ты сидишь тут, строишь из себя неприступную скалу, корчишь вселенскую мудрость! А сама такая же меркантильная стерва, как и все вы!

Я с силой бью кулаком по столу.

— Если бы я сейчас был не списанным в утиль психом со срезанной надбавкой, а героем с обложки календаря — ты бы уже строила мне глазки и втягивала свой необъятный живот, да?! — я бью словами наотмашь, пытаясь убить ту странную тягу, которая только что зародилась внутри меня. — Вы же любите победителей! А мужиков с пустым кошельком, которые не могут оплатить вам рестораны, вы вышвыриваете на помойку!

Я дышу тяжело, со свистом, грудная клетка ходит ходуном.

— Тебе плевать на мои кошмары, Вера! — я впервые называю ее по имени. — Тебе просто нужна галочка в отчете, чтобы получить свою премию и нажраться пирожных! Так что не лезь мне в душу! Там для таких, как ты, ничего нет!

В кабинете повисает звенящая, мертвая тишина.

Я стою, тяжело опираясь на стол, сжигая ее взглядом, и жду. Жду, что она вспыхнет. Что покроется уродливыми красными пятнами, завизжит и вышвырнет меня вон.

Я хочу, чтобы она оказалась обычной, истеричной теткой. Мне это нужно.

Но Вера Ивановна медленно поднимает взгляд от своих сцепленных рук.

В ее черных глазах нет ни грамма обиды. Только холод и что-то еще... что-то подозрительно похожее на иронию.

— Ты закончил свою истерику про бывшую девушку, Федоров? — ровно спрашивает она, глядя мне прямо в душу. — Или у тебя есть еще претензии к моему животу и мировому женскому заговору? Подними стул. Мы остановились на плавящемся визоре.