Глава 5. Вера

— Время вышло, — хрипит он.

Вся его показная агрессия, весь этот ядовитый запал вдруг сдуваются, как пробитая шина.

Он тяжело сглатывает, понимая, что только что вывернул наизнанку свою самую тщательно скрываемую рану. Я не повелась на его крики, я ударила в ответ.

Демид рывком ставит стул на место.

— Это все, Лапкина, — он отступает к двери, пряча глаза, в которых сейчас плещется ужас. — Ты услышала все, что я хотел сказать. Больше я не произнесу ни слова. Можешь писать Баринову что угодно. Я все.

Дверь за ним захлопывается с такой силой, что по стеклу бежит мелкая дрожь.

В кабинете снова становится тихо. Только монотонно тикают настенные часы. Я медленно выдыхаю, чувствуя, как под жакетом по спине ползет холодный пот.

Я сижу в пустом кабинете и смотрю на пустой стул.

Демид Федоров нуждается в помощи так отчаянно, что это звенит в воздухе.

Он истекает кровью, он задыхается в своем персональном аду, но его гордость, его выжженное доверие к миру и женщинам возвели вокруг него колючую проволоку под высоким напряжением.

В этих стерильных стенах он всегда будет чувствовать себя как на допросе.

Значит, если гора не идет к Магомету, Магомет надевает берцы и идет в самое пекло.

Я закрываю его папку. Традиционная терапия здесь не сработает. Ему нужна шоковая терапия.

На следующий день я не прихожу в свой кабинет. Я спускаюсь на первый этаж, в святая святых пожарной части.

Здесь пахнет соляркой, брезентом, жженой резиной и резким мужским потом. Здесь гремит металл и гудят моторы.

Это мир Федорова. И теперь это мой мир.

— Какого черта она здесь делает? — рычит Демид, когда замечает меня на трибуне учебной башни.

Я сижу в своем неизменном строгом костюме на жесткой деревянной скамье, сжимая в руках планшет, и молча наблюдаю, как они отрабатывают нормативы.

Смотрю, как они тащат рукава, как карабкаются по штурмовым лестницам, как срывают дыхание.

Я изучаю их быт. Я смотрю, как двигается Демид — резко, дергано, на чистом адреналине.

Он не работает, он убивает себя каждой тренировкой.

Мое присутствие бесит его до белого каления. Он бросает на меня испепеляющие взгляды, специально громко матерится, швыряет каску так, что она отлетает от стены рикошетом.

Но настоящий бой разворачивается на кухне.

Я приношу свои фирменные пироги с мясом и капустой. Горячие, истекающие соком, с хрустящей корочкой.

Ребята из расчета, измотанные после суток, сначала косятся на «мозгоправа», но голод берет свое.

Через два дня я становлюсь для них «Ивановной». Они едят, смеются, рассказывают мне байки, а Макаров — тот самый парень, чей визор плавился в огне — просит добавки.

И только Федоров сидит в самом дальнем углу столовой. Его тарелка пуста. Он принципиально голодает. Его глаза горят фанатичным огнем мученика. Он смотрит, как его парни уплетают мои пироги, и в его взгляде читается предательство.

— Приятного аппетита, мальчики, — говорю я, собирая пустые контейнеры.

Демид вскакивает из-за стола, с грохотом отодвигая стул, и пулей вылетает в гараж. Я даю ему фору в две минуты и иду следом.

Здесь полутемно. Огромные красные машины стоят, как дремлющие хищники.

Демид стоит возле заднего колеса, опираясь лбом о холодный металл кузова. Его плечи тяжело вздымаются.

— Решил объявить голодовку, Федоров? — мой голос разносится под высокими сводами гаража, гулко отражаясь от бетона.

Он резко разворачивается. Его лицо перекошено от бешенства. Он в два шага преодолевает расстояние между нами и нависает надо мной. От него пахнет табаком и отчаянием.

— Какого лешего ты лезешь в мою жизнь?! — ревет он, забыв про субординацию, про чужие уши, про все. — Что ты забыла в моем гараже?! Пришла покупать моих парней своими гребаными пирожками?! Решила поиграть в мамочку?!

Я не отступаю. Я стою так близко, что чувствую жар его тела.

— Я пришла делать свою работу, Демид, — чеканю я, глядя ему прямо в глаза. — Ты не захотел говорить в кабинете. Значит, мы будем говорить здесь. Среди машин. Среди запаха гари, который ты так любишь.

— Да пошла ты! — он бьет кулаком по кузову машины. — Убирайся! Ты здесь чужая!

— Я никуда не уйду. — Мой голос становится ледяным. — Посмотри на себя, Федоров. Ты ненавидишь меня, потому что я вижу, насколько ты слаб. Макаров чуть не погиб, но он сидит там, жрет пирог и шутит. А ты — их командир — превратился в загнанную истеричку. Ты прячешься от меня, ты прячешься от еды, ты прячешься от собственной команды.

Его глаза расширяются. Я бью по больному, я бью безжалостно.

— Ты думаешь, твой отказ от еды — это героизм? Нет, Демид. Это трусость. Ты наказываешь себя, потому что не можешь набраться смелости жить дальше!

Он хватает ртом воздух, словно я ударила его под дых. Его руки сжимаются в кулаки с такой силой, что костяшки белеют во мраке гаража.

— Ты... ничего... не знаешь... — шипит он, наклоняясь ко мне так близко, что наши носы почти соприкасаются. Его дыхание обжигает мне щеку.

— Так расскажи мне, — шепчу я в ответ, не моргая. — Расскажи мне, Федоров. Прямо сейчас. Или признай, что пожар победил, и сними погоны.

Мы стоим в полумраке, окруженные пожарными машинами, и тишина между нами натягивается до предела, готовая лопнуть с оглушительным звоном.