Глава 6. Демид

«Сними погоны».

Эти два слова падают между нами на бетонный пол гаража, как гранаты с выдернутой чекой.

Секунду я просто смотрю на нее, задыхаясь, словно она выкачала из легких весь кислород. А потом меня прорывает.

Отшатываюсь от нее, как от прокаженной, и из моего горла вырывается рваный смех. Эхо подхватывает его, раскидывая по высоким сводам гаража.

— Снять погоны? Признать поражение? — я кривлюсь в ухмылке, чувствуя, как лицо каменеет от ярости. — Какая дешевая, шаблонная психология, Лапкина! Что это? Страница сорок пять из твоего учебника для первокурсников? «Как спровоцировать пациента на катарсис»?!

Начинаю мерить шагами пространство между машинами, взмахивая руками, не в силах сдержать распирающий меня яд.

— Ты думаешь, ты меня раскусила? Думаешь, спустилась сюда, к нам в грязь, и стала своей? — я резко разворачиваюсь к ней.

Мои глаза горят, меня трясет от адреналина.

— О, да! Посмотрите на Веру Ивановну!

Я загибаю пальцы, выплевывая каждое слово:

— Пришла на вышку: посидела на скамеечке, подышала пылью. Героиня!

Замолкаю глядя в ее расширившиеся глаза.

— Спустилась в столовку: напекла пирожков. Мать Тереза с противнем наперевес!

Упираю руки в бока.

— Влезла в гараж: устроила мне дешевую мелодраму среди солярки!

Упираю руки в бока и недобро смотрю на нее.

— Ты считаешь, что раздала им свои углеводы, и теперь они твои ручные собачки?! — я подхожу ближе, брызгая слюной. — Макаров сожрал твой пирог, потому что он стажер вечно голодный! Они улыбаются тебе, потому что ты бесплатная кухарка, а не потому, что ты им помогла!

Вера стоит молча.

Ее лицо — все та же непроницаемая маска. Ни один мускул не дрогнул.

И это ее упрямое, монументальное спокойствие, это ее чертово превосходство срывает мне последние тормоза.

Я хочу разбить эту маску. Хочу увидеть, как под ней окажется обычная, слабая, уязвимая баба, которая забьется в угол и зарыдает. Я хочу сделать ей так же больно, как сейчас больно мне.

Мой взгляд скользит по ее массивной фигуре, по строгому костюму, по туго стянутым волосам. И я бью в самое уязвимое место.

— Знаешь, почему ты на самом деле здесь трешься, Лапкина? — мой голос внезапно падает до зловещего, вкрадчивого шепота.

Я склоняюсь к ней, вглядываясь в черные глаза.

— Дело не в моей «трусости». Дело в тебе.

Я делаю театральную паузу, наслаждаясь тишиной, в которой слышно только мое тяжелое дыхание.

— Ты просто одинокая, никому не нужная баба. Ты притащилась в мужской коллектив и печешь пироги, потому что это единственный способ заставить мужиков смотреть на тебя с улыбкой! Ты покупаешь их внимание мясом и тестом, Вера! Потому что если убрать твои подачки — кто на тебя посмотрит?!

Я вижу, как она чуть заметно напрягается.

Но меня уже несет, я не могу остановиться.

Моя собственная боль от предательства Ирки, моя никчемность сейчас говорят за меня.

— Ты прикрываешься дипломом и спасением наших душ, а на самом деле просто трешься в гараже, надеясь урвать хоть каплю мужского тепла! — я смеюсь ей прямо в лицо. — Моя бывшая свалила, потому что у меня кончились бабки. А ты... ты платишь этим парням жратвой, чтобы они хотя бы делали вид, что ты женщина, а не ходячий кусок сала в костюме. Ты жалкая, Вера. Ты гораздо более жалкая, чем я. Ты паразитируешь на наших травмах, потому что своей жизни у тебя просто нет!

Мои омерзительные слова повисают в воздухе.

Я замолкаю, тяжело дыша, ожидая взрыва. Ожидая пощечины. Ожидая крика.

Но гараж погружается в тишину.

Вера не кричит. Она не плачет.

Она просто смотрит на меня.

Но что-то в ее черных глазах неуловимо меняется.

Тот холодный свет, который бесил меня все это время, вдруг гаснет.

Она отводит взгляд от моего лица. Смотрит на свои сцепленные руки.

Затем молча разворачивается и, чеканя шаг своими строгими туфлями по бетону, направляется к выходу из гаража так и не издав ни единого звука.

Дверь за ней тяжело закрывается.

И только в этот момент, оставшись один среди равнодушных красных машин, я с ужасом понимаю, что именно я сейчас натворил.