Глава 7. Вера

Я иду по коридору части выпрямив спину и подняв подбородок.

Никто из встречных не должен заметить, как погано сейчас я себя чувствую.

«Жалкая».

«Покупаешь внимание подачками».

Его слова не были пощечиной.

Пощечина — это вспышка, жжение, адреналин.

То, что сделал Федоров, похоже на удар заточенным напильником под ребра. Глубоко и с проворотом.

Он ударил в самое больное место. В ту обычную, уставшую женщину, которая действительно иногда вечерами смотрит в зеркало с тяжелым вздохом.

Я захожу в выделенный мне кабинет, плотно закрываю дверь и только тогда позволяю себе опереться о столешницу.

Лицо горит, но глаза абсолютно сухие.

Плакать? Еще чего.

Я кризисный психолог. Я умею препарировать чужую боль. И я прекрасно понимаю, что именно сейчас произошло в гараже.

Это не Федоров говорил.

Это говорил его панический страх.

Это кричала его брошенность, его выжженная самооценка, его травма, умноженная на предательство бывшей девчонки, которая сбежала при первых же трудностях.

Он проецирует собственную никчемность на меня.

Он ищет во мне самые уязвимые места, чтобы доказать себе: мир дерьмо, никому верить нельзя, все женщины — меркантильные лицемерки, а психология — обман.

Это хрестоматийная защитная реакция. Диагноз ясен, как белый день.

Но как же больно.

Понимание механики яда не спасает от интоксикации.

Я отталкиваюсь от стола и начинаю нервно ходить по кабинету.

Что мне с ним делать?

Сдать Баринову?

Написать заключение о профнепригодности? Это убьет Демида. Окончательно и бесповоротно.

Работа это единственный костыль, на котором он сейчас стоит. Выбей его — и он просто сойдет с ума.

Демид нуждается в помощи так отчаянно, что это физически ощутимо в воздухе вокруг него.

Но он замуровал себя в этом горящем бункере и бьет по рукам любого, кто пытается открыть люк.

«Ты теоретик в юбке! Ты понятия не имеешь, что такое тащить на себе тридцать килограммов снаряжения в пекло!»

Эта фраза пульсирует в висках, перекрывая недавнюю обиду.

Я останавливаюсь посреди кабинета.

А ведь он в этом прав. Абсолютно, черт возьми, прав. Я рассуждаю о его травме, сидя в прохладном кабинете. Я лезу в его кошмар ничего о нем не зная.

Часы на стене показывают полдень.

По громкой связи объявляют общий сбор — почти весь расчет уезжает на учения на дальний полигон.

Часть пустеет. Демид, как я знаю, остался в боксе — ковыряется в двигателе резервной автоцистерны.

Я принимаю решение быстрее, чем успеваю его обдумать.

Раздевалка пожарной части встречает меня полумраком и тяжелым запахом. Здесь пахнет сырой резиной, въевшимся потом, мылом и... гарью.

Этот запах пожара не выстирывается, он живет в самих волокнах ткани.

Прохожу вдоль рядов открытых шкафчиков. Мне нужен самый большой размер. Нахожу резервный комплект — форму с маркировкой «60-62». То, что надо.

Снимаю пиджак, бросаю его на скамейку. Снимаю туфли. И остаюсь в тонкой блузке и строгих брюках.

А затем начинается то, что Федоров делает за двадцать секунд, пока орет сирена. Для меня же это превращается в изнурительную пытку.

Штаны и сапоги. Они сшиты вместе. Я вдеваю ноги в тяжеленные резиновые сапоги, которые, кажется, весят по пуду каждый. Натягиваю штаны. Грубая ткань сопротивляется, скрипит. Я накидываю широкие лямки на плечи. Они тут же впиваются в кожу через тонкую ткань блузки.

Куртка. Я снимаю ее с крючка, и мои руки проседают под весом. Это не одежда. Это тяжеленный средневековый доспех, сшитый из номекса и кевлара. Я втискиваюсь в рукава. Ткань стоит колом, она жесткая, неподатливая.

Карабины. Вместо пуговиц или молний здесь огромные металлические карабины. Мои пальцы скользят. Я застегиваю их, тяжело дыша, ломая маникюр. Металл холодит кожу, но внутри костюма уже начинает скапливаться жар.

Шлем. Я беру его в руки. Тяжелый. Я надеваю его на голову и затягиваю ремень под подбородком.

Мир мгновенно сужается.

Звуки становятся глухими. Воздух спертым.

Я стою посреди раздевалки.

Жар от моего собственного тела, запертый в этом термосе, моментально заставляет меня взмокнуть.

По спине течет пот.

Плечи ноют от непривычной тяжести.

Я чувствую себя гигантским, неповоротливым пингвином со светоотражающими желто-серыми полосами.

Пытаюсь представить, каково это — бежать в этом по лестнице.

Не просто бежать, а тащить рукава.

Каково это, когда вокруг ревет пламя, пожирающее кислород, а температура вокруг такая, что плавится пластик?

Меня накрывает волна клаустрофобии.

— Ты не знаешь, как это тяжело, — шепчу я сама себе.

Мой голос в шлеме звучит глухо и чуждо.

Хочу сделать шаг к зеркалу на противоположной стене.

Просто один шаг, чтобы увидеть, насколько нелепо я выгляжу.

Дергаю ногу, но тяжеленный сапог цепляется за слишком длинную, собравшуюся гармошкой штанину. Центр тяжести, смещенный курткой, предает меня.

Нелепо взмахивая руками в грубых перчатках, с глухим стуком, поднимая облако пыли, валюсь на колени, а затем заваливаюсь на бок, ударяясь плечом о деревянную скамейку.

И ровно в этот момент дверь раздевалки распахивается.

Свет из коридора режет глаза. На пороге замирает Демид.

Он в форменных штанах и грязной майке, облепившей торс. В одной руке у него массивный гаечный ключ. Лицо, шея и руки перемазаны черным мазутом.

Он смотрит на меня. Я — на него. Снизу вверх, с пола.

Секунду в раздевалке царит абсолютная, шокирующая тишина.

Я вижу, как расширяются его зрачки. Как гаечный ключ в его руке слегка дрогнул.

Демид моргает, словно его мозг отказывается обрабатывать картинку: его чопорный психолог, баба в строгих костюмах, сейчас валяется на полу раздевалки, затянутая в огромную форму. В шлеме, съехавшем набок, она пыхтит как выброшенный на берег тюлень.

Я жду, что он сейчас засмеется.

Потом он разразится очередной порцией яда. И растопчет меня окончательно.

Но он не смеется.

Его челюсть каменеет. Он делает шаг внутрь, бросает ключ на ближайшую скамейку, и нависает надо мной.

— Какого... хрена... ты делаешь, Лапкина? — его голос звучит хрипло, надломленно, в нем нет агрессии, только незамутненный шок.

Я опираюсь ладонями в крагах о пол и, кряхтя, сажусь, привалившись спиной к дверце шкафчика.

Снимать шлем я не собираюсь.

Я смотрю на него сквозь опущенное забрало. Мне жарко, мне тяжело, мое плечо ноет от ушиба, но внутри меня вдруг просыпается такая решимость, что она выжигает всю недавнюю обиду.

— Проверяю теорию, Федоров, — рычу я, и мой голос в тесном пространстве шлема звучит неожиданно жестко. — Пытаюсь понять, сколько весит твоя боль.

Он дергается, словно я ударила его током.

— Сними это, — выплевывает он, протягивая руку, чтобы ухватить меня за ворот куртки. — Немедленно сними это, Вера! Это не игрушки! Ты запачкаешься, ты...

— Отвали от меня! — рявкаю я, отбивая его руку своей неуклюжей перчаткой.

С трудом подтягиваю под себя непослушные ноги в тяжелых сапогах и, цепляясь за скамейку, тяжело поднимаюсь.

И оказываюсь перед ним — огромная, бесформенная, задыхающаяся от жара.

— Ты хотел, чтобы я почувствовала? Я чувствую, Демид. — Я шагаю прямо на него, заставляя его отступить на полшага назад. — Это тяжело. Это чертовски тяжело. Она давит на плечи, в ней нечем дышать, она воняет страхом и смертью! Я в ней даже шага сделать не смогла, чтобы не упасть!

Грудная клетка под тяжелой курткой ходит ходуном.

— Но знаешь что? — я поднимаю руку в перчатке и с силой тычу неуклюжим пальцем в его грязную, перемазанную мазутом грудь. — Это просто одежда! Я могу расстегнуть карабины и снять ее! А вот тот груз из ненависти к себе, который ты носишь с собой, снять можешь только ты сам!

Демид смотрит на меня ошарашенно. Его глаза лихорадочно блестят в полумраке. Он дышит так же тяжело, как и я.

.— Ты назвал меня жалкой, — мой голос внезапно падает, теряет агрессию и становится тихим, проникающим под самую кожу. — Ты сказал, что я покупаю вас едой, потому что я никому не нужная баба. Ты ударил туда, куда тебе было удобнее, чтобы сделать мне больно. Поздравляю, у тебя получилось. Мне больно.

Я тянусь к карабинам на куртке, мои пальцы дрожат.

— Но я, в отличие от тебя, Федоров, свою боль умею проживать, не выжигая все живое вокруг себя. Я пеку пироги, потому что я люблю кормить людей. Я ношу строгие костюмы, потому что они мне нравятся. И я пришла сюда, в твой гараж, не за твоим вниманием.

Один карабин поддается с щелчком. Затем второй.

Я распахиваю куртку, впуская внутрь прохладный воздух раздевалки, и стягиваю шлем, бросая его на скамейку.

Мои волосы растрепались, по лицу катятся капли пота. Я смотрю на него прямо, не отводя взгляда.

— Я здесь, потому что ты — мой пациент, Демид. И я не уйду, пока не вытащу тебя из этого. Даже если для этого мне придется таскать на себе твои тридцать килограммов снаряжения. А теперь... — я делаю глубокий вдох, сбрасывая тяжелую куртку на пол. — Помоги мне стянуть эти чертовы сапоги. Я в них застряла.

Федоров стоит, опустив руки вдоль туловища.

Вся его злость, весь его яд вытекли без остатка, разбившись о мою нелепую, отчаянную выходку.

Он смотрит на меня так, словно видит впервые в жизни. Смотрит на растрепанную, вспотевшую, полноватую женщину в широких мужских штанах с лямками, которая только что, барахтаясь на грязном полу, и оказалась сильнее, чем весь его расчет.

Неторопливо, словно во сне, он опускается передо мной на одно колено, и тянется к моему сапогу.