Глава 11. Вера

Я смотрю на его спящее лицо в полумраке моей спальни, и у меня перехватывает дыхание от такой пронзительной, острой нежности, что хочется закричать.

Прошло полгода с того дня в провонявшей гарью раздевалке, но каждый раз, когда Демид рядом, мое сердце по-прежнему делает сумасшедший кульбит.

Я, кризисный психолог, годами учившая людей принимать себя, всю свою сознательную жизнь считала собственное тело приговором.

Пожизненным заключением в одиночной камере.

Я была свято уверена, что таких, как я — далеких от глянцевых стандартов — не любят.

Нас уважают.

Нас ценят как специалистов.

С нами дружат.

Но нас не хотят до дрожи в руках.

Нас не прижимают к стене в темном коридоре. Ради нас не сходят с ума двухметровые мужики, состоящие из литых мышц, шрамов и тестостерона.

Демид разрушил эту установку. Он просто снес ее не оставив камня на камне.

Сейчас я стою у окна в одной сорочке, которая ничего не скрывает. За окном метет декабрьская вьюга.

А я чувствую кожей, как он просыпается. Чувствую его взгляд на своей спине. Тяжелый, темный, обжигающий.

Он смотрит на изгиб моего бедра, на складки на талии, на мои широкие плечи так, словно я — величайшее произведение искусства.

Когда его покрытые багровыми рубцами от ожогов руки ложатся на мою кожу, они подрагивают.

Он боготворит мое тело.

Рядом с ним я впервые в жизни почувствовала себя не «бабой», а хрупкой, желанной, до одури красивой Женщиной.

— Замерзнешь, — его хриплый со сна голос заставляет мурашки побежать вдоль позвоночника.

Я не успеваю обернуться.

Демид встает с постели, подходит сзади и обхватывает меня горячими руками, прижимая спиной к своей широкой, исполосованной шрамами груди.

Он зарывается носом в мои распущенные волосы, вдыхая их запах. От него пахнет снегом, чистым постельным бельем и мужской надежностью.

— Иди ко мне, Лапкина, — шепчет он, касаясь губами моей шеи. — Ты же знаешь, я теперь твой персональный обогреватель.

Я смеюсь, откидывая голову ему на плечо.

— Тебе через час на смену, обогреватель. Я пойду сварю кофе.

Я пытаюсь выскользнуть из его объятий, но он смыкает руки на моей талии, как стальной капкан.

— Никакого кофе, — глухо отзывается он.

Я чувствую, как меняется его дыхание. Воздух вокруг нас внезапно искрит от напряжения.

Демид резко, но бережно разворачивает меня к себе.

Его глаза сейчас горят таким лихорадочным, отчаянным огнем, что у меня подкашиваются ноги.

Он тяжело сглатывает.

На его скулах ходят желваки. Этот бесстрашный командир, который шагает в ревущее пламя, сейчас волнуется так, что его грудная клетка ходит ходуном.

— Демид? — я хмурюсь, кладя ладони на его грудь. Сердце под моими пальцами бьется с бешеной скоростью. — Что случилось?

— Ты случилась, Вера, — выдыхает он.

И отступает на шаг. Мои руки падают в пустоту, и мне вдруг становится холодно. А потом происходит то, от чего мой мозг психолога просто отказывается функционировать, уступая место обычной женской панике.

Демид опускается передо мной на одно колено. Прямо на пол спальни.

Точно так же, как тогда, в раздевалке, когда он снимал с меня этот проклятый сапог. Только сейчас на нем нет мазута, а на мне нет брезентовой робы.

Я вскрикиваю, прижимая ладони к лицу.

Он поднимает на меня взгляд. В его руках нет бархатной коробочки. Кольцо — простое, гладкое, из белого золота — лежит прямо на его широкой ладони.

— Я не умею толкать красивые речи, Вера, — он говорит с таким надрывом. — Ты знаешь меня. Я бываю грубым, я вспыльчивый, у меня спина в рубцах и кошмары по ночам, которые ты до сих пор отгоняешь. У меня зарплата пожарного и куча тараканов в башке.

Он делает судорожный вдох.

— Но еще у меня есть ты. Женщина, которая не побоялась надеть пожарную форму. Женщина, которая вытащила меня из петли вины и заставила снова дышать. Ты — моя гравитация, Вера. Ты мой кислород. Когда я смотрю на тебя, я понимаю, ради чего я выжил в той тайге.

Слезы, которые я так ненавижу, горячими ручьями катятся по моим щекам. Я не могу сказать ни слова. Я стою перед ним в своей тонкой сорочке, полная, заплаканная, неидеальная, и понимаю, что сейчас умру от счастья.

— Я больше не хочу быть твоим пациентом, Лапкина, — Демид кривит губы в той самой дерзкой, хулиганской улыбке, в которую я влюбилась. — Я хочу быть твоим мужем. Я хочу засыпать, уткнувшись в твою шею. Я хочу покупать тебе эклеры каждый день до конца нашей жизни.

Он берет мою дрожащую левую руку.

— Выходи за меня, Вера. Возьми мою фамилию. Стань моей навсегда.

— Господи, Федоров... — я всхлипываю, срываясь на сорванный шепот. — Ты же понимаешь, что со мной будет тяжело? Я упрямая... Я...

— Ты — всё, что мне нужно, — рычит он, обрывая мои сомнения.

Он не ждет больше ни секунды. Он надевает кольцо на мой безымянный палец — оно садится так, словно было там всегда. А затем Демид вскакивает на ноги, сгребает меня в охапку и отрывает от пола, как пушинку. Я вцепляюсь в его плечи, задыхаясь от смеха и слез.

Он целует меня.

В этом поцелуе — вся его боль, всё его исцеление, вся его сумасшедшая, сжигающая всё на своем пути любовь.

— Да, — выдыхаю я, когда мы на секунду разрываем поцелуй, чтобы глотнуть воздуха. — Да, Демид. Я выйду за тебя.

Он кружит меня по комнате.

И в этот момент, глядя на нас в зеркало шкафа, я больше не вижу полную женщину и сломанного мужчину.

Я вижу двух людей, которые абсолютно счастливы.