Глава 10. Демид

Чувствую себя так, словно кто-то, наконец, с силой проворачивает заржавевший, намертво заклинивший вентиль в моей груди.

Вина, которая перекрывала мне кислород, давила на плечи исчезает. Я снова могу дышать полной грудью.

Ее слова бьются в моей голове, выжигая чувство вины, как спирт выжигает заразу из открытой раны.

«Ты вытащил их оттуда. Ты не дал им умереть».

Я цепляюсь за эти слова, я пью их, как воду после бесконечного перехода по пустыне.

Утыкаюсь лицом в ее плечо, в измятую блузку, и чувствую, как меня отпускает. Просто отпускает.

Мои пальцы, судорожно скомкавшие ткань на ее спине, медленно разжимаются.

Дрожь, колотившая меня изнутри, стихает, оставляя после себя звенящую, оглушительную пустоту, которая тут же начинает заполняться теплом.

Я медленно отстраняюсь. Поднимаю голову и смотрю на нее.

Мы сидим на грязном полу раздевалки, среди раскиданной формы и тяжелых сапог.

Я смотрю на Веру, и у меня внутри происходит то, что на нашем профессиональном сленге называется «обратной тягой».

Когда в замкнутое, тлеющее помещение вдруг резко подают кислород — и происходит взрыв. Оглушительный, сметающий всё на своем пути.

Я смотрю на ее руки. Ее красивые, ухоженные пальцы перемазаны моим мазутом и сажей.

Она сидит, привалившись к шкафчику, тяжело дыша, растрепанная, вспотевшая, с выбившимися из строгого узла прядями.

Я вдруг понимаю, что никогда в жизни не видел ничего более прекрасного.

Моя бывшая, Ирка, закатила бы истерику из-за сломанного ногтя. Она бы в обморок упала от одного запаха этой раздевалки.

А Вера... Вера просто шагнула в мой кошмар, надела на себя мои горящие доспехи, скрутила моих демонов голыми руками и вытащила меня за шкирку на свет.

Ее массивность, ее вес, над которым я так жестоко издевался — всё это теперь кажется мне единственно правильным.

Она женщина невероятной, сокрушительной силы, о которую разбилась моя паника.

Меня накрывает этой правдой так резко, что темнеет в глазах.

Я влюбился. Влюбился до одури, до сведения скул, до животного желания уткнуться носом в ее шею и больше никогда, никуда ее не отпускать.

Меня влечет к ней так, словно во мне включили гигантский электромагнит.

— Я испортил тебе блузку, — хриплю я.

Мой голос звучит низко, вибрируя от сдерживаемого напряжения.

Протягиваю руку и осторожно, кончиками пальцев, стараясь больше не пачкать, касаюсь темного пятна на ее плече.

Вера опускает взгляд на себя, потом снова смотрит на меня. Ее темные глаза, в которых сейчас нет ни капли профессионального холода, мерцают в полумраке.

— Плевать на блузку, Федоров, — тихо отзывается она.

Ее губы чуть трогает слабая, вымученная, но совершенно искренняя улыбка.

— Это просто тряпка. Зато ты больше не винишь себя.

— Не виню, — эхом отзываюсь я.

Я скольжу взглядом по ее лицу. По влажным вискам, по упрямой линии подбородка, по губам, которые сейчас хочется накрыть своими так отчаянно, что у меня дрожат руки.

Я сглатываю пересохшим горлом.

— Ты сумасшедшая, Лапкина, — шепчу я, не в силах отвести от нее глаз. — Какая же ты сумасшедшая... Полезть в форму...

— А ты упрямый осел, — мягко парирует она. — И если бы мне пришлось ради тебя надеть все это и пробежать кросс, я бы это сделала. Понял?

Меня прошибает током. Я подаюсь вперед, сокращая те жалкие сантиметры, что еще оставались между нами.

Я больше не прячусь. Я смотрю на нее так открыто и жадно, как мужчина смотрит на женщину, которая только что стала для него центром вселенной.

— Понял, — мой голос садится до хриплого шепота. Я не убираю руку от ее плеча. — Вера...

Она замирает. Впервые за всё это время я вижу, как она смущается. Настоящая, живая, теплая. Ее пульс бьется жилкой на шее, прямо под пятном мазута, и я физически ощущаю этот ритм.

— Знаешь, что я сейчас хочу больше всего на свете? — спрашиваю я, глядя прямо в ее расширившиеся, бездонные глаза.

— Пойти в душ и смыть с себя эту дрянь? — пытается отшутиться она, но голос ее чуть заметно дрожит.

— Нет. — Я отрицательно качаю головой, и мои губы сами собой растягиваются в улыбке. В нормальной, человеческой улыбке. — Я хочу эклеров.

Вера моргает. Раз. Другой.

— Тех самых, из кондитерской за углом, — продолжаю я, чувствуя, как внутри меня разгорается совершенно новый, согревающий, а не уничтожающий огонь. — С заварным кремом. И кофе с двойным сиропом. Как ты любишь.

Я осторожно, бережно накрываю ее перемазанную ладонь своей.

— Пойдем со мной, Вера.

Она смотрит на мою руку, накрывшую ее пальцы, потом снова переводит взгляд на мое лицо.

— Как твой психолог, Федоров, я должна сказать, что перенос эмоций на терапевта — это классическая реакция после катарсиса... — начинает она своим «фирменным» тоном, но я вижу, как в ее глазах пляшут чертики, а губы дрожат от сдерживаемой улыбки.

— К черту терапию, — отрезаю я, мягко, но настойчиво переплетая наши пальцы. — К черту Баринова, к черту кабинеты. Я приглашаю тебя на свидание, Вера Ивановна. В ту самую кондитерскую. Ты закажешь всё, что захочешь. И я клянусь, я буду носить твои пакеты до конца жизни, если ты мне позволишь.

В раздевалке снова повисает тишина. Но теперь она не мертвая и не напряженная. Она звенит, переливается, искрит, как воздух после летней грозы.

Вера смотрит на меня. Долго, пристально, проникая в самые темные уголки моей души, где больше не тлеют угли, а пробивается зеленый свет. А затем она сжимает мои пальцы в ответ. Сильно и уверенно.

— Я люблю фисташковые, Демид, — тихо, но абсолютно серьезно говорит она. — И если ты попытаешься отобрать у меня последний, я снова заставлю тебя надеть эту робу.

Я смеюсь открыто, громко, запрокинув голову, и эхо моего смеха мешается с ее тихим, грудным смешком.

Я легко вскакиваю на ноги, и протягиваю ей обе руки, чтобы поднять ее с этого грязного пола. Поднять в новую жизнь, где мы теперь будем вместе.