Глава 9. Вера

Мы стягиваем этот проклятый сапог в четыре руки.

С громким, неприличным чмоканьем резина наконец отпускает мою ногу.

Я откидываюсь спиной на деревянные рейки шкафчика, жадно глотая прохладный воздух раздевалки, и стягиваю неповоротливые штаны.

Остаюсь в измятой, прилипшей к телу шелковой блузке и брюках. Мой безупречный вид уничтожен. И слава богу.

Демид садится рядом. Прямо на пол, привалившись спиной к скамейке у моих ног. Он вытягивает длинные ноги, кладет грязные руки на колени и долго, надрывно трет лицо ладонями, размазывая мазут по скулам.

В раздевалке тихо. Только где-то за стеной глухо гудит компрессор.

А потом он начинает говорить.

Голос у него тихий, глухой, словно пробивается сквозь толщу пепла.

— Это должен был быть рядовой выезд. Низовой пожар, гектар леса, ничего особенного. Мы раскатали рукава, начали проливку. Парни работали спокойно. Макаров, Смирнов, Леха-водитель у помпы... Я отвечал за них, Вера. За каждого. Я же командир. Я должен был смотреть на верхушки.

Он судорожно вдыхает, и я вижу, как напрягаются мышцы под его грязной майкой.

— Ветер сменился за секунду. Просто щелчок пальцами — и низовой огонь взлетел по сухим стволам наверх. Верховой пожар — это смерть, Вера. Он идет со скоростью курьерского поезда. Воздух сгорает мгновенно, дышать нечем, вместо кислорода — кипящая плазма. Я ору в рацию: «Бросай всё, отходим к реке!» Мы побежали. И тут...

Демид замолкает.

Его плечи начинают мелко, лихорадочно трястись.

Я сползаю со скамейки на пол, сажусь рядом с ним, плечом к плечу, и просто кладу свою ладонь поверх его сцепленных, побелевших пальцев.

Моя чистая рука на его мазутной, покрытой багровыми рубцами ожогов коже.

Он вздрагивает, но не отстраняется. Наоборот, его пальцы отчаянно впиваются в мои.

— Эта сосна... — хрипит он, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. — Она рухнула прямо нам наперерез. Метров тридцать горящего дерева перекрыли просеку. Позади стена огня. Впереди — эта сосна. И мы в котле. Температура скакнула так, что у меня на шее накалилась цепочка крестика. Я слышал, как Макаров закричал. У него визор на каске потек от жара. Пластик капал ему на забрало...

Он задыхается. Я крепче сжимаю его руку, молча передавая ему свое дыхание, свой пульс, свою устойчивость.

— Я скомандовал прыгать в протоку. Там воды — по пояс, узкая полоса, заросшая камышом. Мы рухнули в эту грязь. Вода была горячей. Реально, Вера, она была под пятьдесят градусов! Я топил их... Я своими руками хватал своих пацанов за шлемы и топил их в этой жиже, чтобы они не дышали огнем! Я накрыл Макарова собой, потому что он орал и пытался сорвать каску, а вокруг летели горящие угли размером с кулак.

Демид поворачивает ко мне лицо.

— Мы лежали там сорок минут, пока огонь не прошел. Сорок гребаных минут в кипящей луже. Они все живы, Вера. — Его голос срывается на болезненный шепот. — Все до единого! Макарову пересадили кожу на плече, Смирнов наглотался дыма, но они живы! Они сейчас сидят там, на кухне, жрут твои пироги и ржут над свежими анекдотами! А я...

Он с силой бьет свободным кулаком по полу.

— А я сгорел! Я физически вылез из госпиталя через три недели. У меня спина в шрамах, да и хрен с ней! Но я закрываю глаза и снова вижу, как они горят! Я их туда привел! Я не прочитал ветер! Из-за моего приказа, из-за моей самоуверенности четыре человека, у которых дома жены и дети, чуть не погибли! Как мне с этим жить?! Как мне смотреть им в глаза, когда я знаю, что я чуть их не убил?!

Его прорывает.

Злоба, сарказм, язвительность — всё это рассыпается в прах.

Передо мной сидит раздавленный чувством вины мужик, который взвалил на себя ответственность за то, что неподвластно человеку.

Я не говорю ему банальностей. Я не говорю «время лечит» или «ты не виноват». Эта дешевая патока здесь не сработает.

Я резко разворачиваюсь к нему, хватаю его обеими руками за лицо, пачкая свои ладони в саже и машинном масле, и заставляю смотреть мне прямо в глаза.

— Слушай меня, Федоров. Внимательно слушай, — мой голос звучит низко, жестко и вибрирует от напряжения. — Ты не Бог. Ты не управляешь ветром. Ты не можешь приказать стихии остановиться.

Он пытается отвести взгляд, но я держу его лицо крепко, почти грубо.

— Ты ненавидишь себя за то, что вы попали в этот котел. Но ты забыл главное. Ты вытащил их оттуда.

— Я их туда завел! — отчаянно хрипит он, пытаясь вырваться.

— Заткнись и слушай! — рявкаю я так, что он замирает. — В тот момент, когда упала сосна, счет шел на миллисекунды. Если бы ты запаниковал, если бы ты замер хотя бы на миг — вы бы там остались все. Навсегда.

Я спускаю ладони на его плечи, чувствуя под тонкой тканью майки бугры шрамов на его спине. Те самые шрамы, которые он получил, прикрывая собой своих парней.

— Ты не растерялся. Ты не побежал спасать свою шкуру. Ты скомандовал уходить в воду. Ты собственными руками топил их, чтобы спасти им легкие! Ты лег на Макарова сверху и принял жар на свою спину! — Я говорю это с таким надрывом, что у меня самой перехватывает горло. — Демид... они смеются на кухне не потому, что забыли. Они смеются там, потому что у них есть командир, который не дал им умереть.

Его глаза расширяются.

— Твоя вина — это просто гордыня, Демид, — уже мягче, почти шепотом говорю я, проводя большим пальцем по его грязной скуле. — Ты требуешь от себя невозможного. Прости себя за то, что ты человек. Просто... прости.

Он смотрит на меня так отчаянно, словно я держу его над пропастью. И вдруг он резко подается вперед, утыкается лбом мне в плечо и обхватывает меня своими огромными руками.

Он не плачет. Такие мужики разучились плакать. Но его грудная клетка ходит ходуном от беззвучных, тяжелых рыданий, которые рвут его изнутри.

Он цепляется за мою измятую блузку, как утопающий.

Я обнимаю его в ответ.

Прижимаю его к себе, зарываясь пальцами в его жесткие, пропахшие дымом и машинным маслом волосы.