Глава 2

— Спор с бывшей, значит? — я неспешно стягиваю резиновый жгут с его предплечья, наслаждаясь моментом. — Какая трогательная мотивация. Люба, выстави этого господина в пальто в коридор, у нас тут реанимационные мероприятия, а не съемки ток-шоу.

Друг Даниила послушно пятится под суровым напором нашей полтораметровой Любочки, бормоча извинения.

Но стоило двери захлопнуться, как Даниил Викторович медленно поворачивает голову обратно ко мне.

Багровый румянец с его скул уже сошел, уступив место хищному прищуру человека, которого загнали в угол и публично макнули лицом в собственную глупость.

А такие мужчины не прощают слабости — прежде всего себе, но отыгрываются всегда на тех, кто под рукой.

Его темный, тяжелый взгляд демонстративно ползет вниз.

По моей высокой груди, обтянутой мятной тканью хирургического костюма пятьдесят шестого размера, по крутым, совсем не модельным бедрам, которые сейчас упираются в металлический край его каталки, по полным предплечьям.

Нахальная, ядовитая усмешка кривит его бледные губы.

— По крайней мере, я знаю, как выглядит беговая дорожка, Анна Сергеевна, — цедит он, делая паузу, чтобы перевести сбитое дыхание, но не отводя глаз от моей талии. — Хотя откуда вам понять азарт марафона. Ваш личный рекорд — это, небось, спринт до больничного буфета, пока горячие расстегаи не разобрали?

В боксе повисает тишина, нарушаемая только мерным попискиванием кардиомонитора и гулом вентиляции под потолком.

У меня внутри все мгновенно закипает — знакомой, густой волной злости, от которой начинают покалывать кончики пальцев.

За годы в медицине и двадцать пять лишних килограммов, набранных на ночных дежурствах, заедании стресса и гормональных сбоях, я выслушала немало.

Но чтобы мне хамил недобитый инфарктник, которому я вообще-то жизнь спасаю?!

Я не отступаю ни на миллиметр.

Наоборот, подаюсь вперед, нависая над ним всей своей внушительной, мягкой, но сейчас чертовски грозной массой, и с лязгом опускаю металлический лоток с инструментами прямо рядом с его ухом.

Он вздрагивает.

— С расстегаями у нас напряженка, Даниил Викторович, — мой голос звучит приторно-сладко, но в глазах, кажется, искрит так, что можно поджигать спиртовые салфетки. — Зато буфетчица тетя Зина откладывает мне лучшие эклеры с заварным кремом. И знаете что? Мои коронарные сосуды при этом чистые, как слеза младенца. А вот ваши, судя по кардиограмме, забиты холестерином.

Я беру шприц с гепарином, сбиваю щелчком пузырек воздуха и выпускаю тонкую прозрачную струйку вверх.

В свете холодных люминесцентных ламп игла зловеще поблескивает.

— Вы меня пугаете, доктор, — хрипит он, но вместо страха в его зрачках разгорается какой-то нездоровый, чисто мужской кураж.

Он смотрит снизу вверх на мое раскрасневшееся лицо, на полные губы, на ложбинку между грудей, которая призывно темнеет в вырезе костюма, когда я склоняюсь к катетеру на его сгибе локтя.

— Не боитесь, что если вы на меня случайно облокотитесь, мне понадобится еще и травматолог? Ребра могут не выдержать... такой широкой души.

— Зато сердце сразу встанет на место, — огрызаюсь я, намеренно крепко сжимая его горячее, жилистое запястье своей мягкой, прохладной ладонью. — Называется прекардиальный удар. Очень эффективная штука при фибрилляции, могу продемонстрировать прямо сейчас. Бесплатно. По полису ОМС.

Когда я ввожу препарат в порт катетера, мое бедро сквозь тонкую ткань брюк плотно прижимается к его плечу.

Даниил вдруг резко втягивает носом воздух. И дело явно не в гепарине.

Его пальцы, только что безвольно лежавшие на простыне, внезапно оживают и с неожиданной силой перехватывают мою свободную руку чуть выше локтя, там, где заканчивается рукав.

Его ладонь обжигающе горячая, и она сжимает мою полную руку так крепко, что на коже наверняка останутся следы.

— У вас руки холодные, Морозова, — уже совсем другим, низким и севшим голосом произносит он, не разжимая пальцев.

Его большой палец медленно, почти неосознанно проводит по нежной коже на внутренней стороне моего предплечья, посылая вдоль позвоночника совершенно неуместный сейчас разряд тока.

— Оправдываете фамилию? Или всех пациентов так... замораживаете?

— Только тех, кто много разговаривает по дороге в операционную, — я пытаюсь высвободить руку, но он держит цепко, несмотря на слабость.

Между нами натянута такая звенящая струна взаимного раздражения и какого-то дикого, первобытного притяжения, что воздух вокруг, кажется, густеет и начинает горчить.

— Руку уберите, Даниил Викторович. А то я решу, что у вас гипоксия мозга началась и вы берега путаете.

Он криво улыбается одними уголками губ, не сводя потемневших глаз с моего лица.

В его взгляде больше нет насмешки — только жадный, изучающий интерес мужчины, который внезапно обнаружил, что булочка с корицей на самом деле начинена битым стеклом и острым перцем.

— Никакой гипоксии, — шепчет он, когда я наконец сбрасываю его захват и берусь за поручни каталки, чтобы везти его к лифту в рентген-хирургию. — Просто проверяю, настоящая вы или мне под вашими лекарствами галлюцинации показывают. Слишком уж вас... много, Анна Сергеевна. Во всех смыслах.

— Привыкайте, — бросаю я сверху вниз, с силой толкая тяжелую каталку к распахнутым дверям бокса. — Следующие две недели я ваш лечащий врач. Я вам устрою такой марафон на овсянке на воде и паровых котлетах, что вы мои эклеры в своих эротических снах видеть будете.

Я везу его по гулкому больничному коридору, чувствуя спиной и затылком его тяжелый, немигающий взгляд, а на коже предплечья — фантомный жар от его пальцев.

И самое паршивое в этой субботе даже не то, что этот невыносимый сноб испортил мне конец смены.

Самое паршивое — что в отражении стеклянных дверей лифта я вижу собственную дурацкую, предвкушающую улыбку.