Глава 11

Его челюсти каменеют, между бровей залегает глубокая, жесткая складка, а спина выпрямляется как по струнке.

Он отступает от меня, будто я — пустое место или предмет интерьера, и на ходу бросает через плечо тем самым ледяным, хозяйским тоном, от которого у меня моментально взрывается мозг:

— Стас, звони переводчику и подключай финансовый блок. Морозова, организуйте мне в палату двойной американо без сахара и скажите своим девочкам на посту, чтобы следующие три часа ко мне даже с градусником никто не совался. Мы работаем.

В процедурной повисает такая тишина, что слышно, как гудит лампа дневного света под потолком.

Двойной. Американо. Организуйте. Девочкам.

Кажется, у меня сейчас правый глаз начнет дергаться в ритме фибрилляции предсердий.

Все то тепло, вся та дурацкая, бабья нежность и испуг за него, которые клокотали во мне минуту назад, испаряются с шипением капли воды на раскаленной сковородке.

Я медленно отлипаю от стола, обхожу Даниила по дуге и встаю прямо в дверном проеме, упирая руки в свои крутые бока и полностью перекрывая им обоим выход из процедурной.

Благо, габариты позволяют заблокировать проход надежнее противотанкового ежа.

— Вы сейчас серьезно, Даниил Викторович? — мой голос звучит обманчиво тихо, почти ласково, но Стас, уловив эту интонацию, инстинктивно делает шаг назад. — То есть я тут перед вами на кафеле ползаю, артерию вам пальцами зажимаю, от вашей бывшей фурии отбиваюсь... а вы мне пальцами щелкаете, как официантке в придорожной кофейне?! «Организуйте американо»?!

Даниил останавливается, глядя на меня сверху вниз.

В его взгляде нет ни капли прежнего хамства или насмешки — только холодная, непробиваемая скала человека, который привык, что весь мир вращается по его расписанию.

— Анна Сергеевна, не начинайте, — ровно, с тяжелым вздохом произносит он, поправляя здоровой рукой воротник кашемирового халата. — У меня на кону сделка на четыре миллиарда рублей и три тысячи рабочих мест. Ваша больница со всем оборудованием стоит в десять раз меньше. Я очень ценю то, что вы сделали для моей руки и моего достоинства в коридоре, правда. Я выпишу вам премию в размере годового оклада. Но сейчас уйдите с дороги и дайте мне работать. Здесь главный — я.

— Там! — я тычу пальцем в сторону запотевшего больничного окна. — Там, за забором этой больницы, вы хоть император всея Руси! Хоть владыка морской! Можете покупать заводы, увольнять министров и командовать парадом! Но пока на вас надеты вот эти казенные штаны в полосочку, а в вашей карте стоит моя подпись — здесь, в кардиологии, ваш босс, царь и бог — это я!

Я делаю шаг на него, наступая всей своей массой, так что ему приходится отступить обратно вглубь процедурной.

— Никакого зума! Никаких китайцев! И уж тем более никакого американо! — чеканю я, чувствуя, как по венам снова бежит горячий, злой адреналин схватки. — У вас постельный режим, кровопотеря и риск повторного спазма сосудов!

— Морозова, не перегибайте палку, — его голос падает до угрожающего баритона, глаза сужаются. Он не кричит, но воздух вокруг него сгущается так, будто сейчас ударит молния. — Вы меня не остановите. Разве что наручниками к батарее прикуете.

— Зачем же наручниками? Мы гуманная организация, — я ядовито улыбаюсь и, не сводя с него пристального взгляда, молниеносно выхватываю из рук ошалевшего Стаса серебристый ноутбук и оба разрывающихся от звонков смартфона.

— Эй! — вскрикивает юрист, хватая ртом воздух. — Там же гостайна почти!

— Теперь это медицинская тайна! — отрезаю я, прижимая горячую технику к своей внушительной груди. — Конфисковано до стабилизации гемодинамики пациента!

Даниил замирает в полушаге от меня.

Его ноздри хищно раздуваются, на скулах ходят желваки.

Он смотрит на ноутбук, зажатый в моих руках, потом медленно поднимает тяжелый, горящий темным пламенем взгляд на мое лицо.

Он делает шаг вплотную — так близко, что полы его халата касаются моих колен, а его здоровая левая рука ложится поверх моей кисти, сжимающей край макбука.

Пальцы у него железные, горячие, но он не вырывает технику силой — боится сделать мне больно или задеть свою перевязанную руку.

Он просто давит своим присутствием, наклоняясь к самому моему уху, так что щетина на его подбородке колет мою горящую щеку.

— Верните компьютер, Анна Сергеевна, — глухо, сквозь стиснутые зубы шепчет он мне прямо в шею, отчего по коже рассыпаются тысячи мелких иголок. — Я с женщинами не воюю. Но если вы сейчас сорвете мне переговоры, я клянусь — я не уеду из этого отделения, пока не возьму реванш. И поверьте, методы у меня будут совсем не терапевтические.

— Угрожаете лечащему врачу, Даниил Викторович? — я задираю подбородок, встречая его взгляд на расстоянии поцелуя.

Дышать тяжело, сердце грохочет как сумасшедшее, но уступить ему сейчас — значит проиграть эту войну навсегда.

— В палату. Марш. А китайцам ваш друг напишет, что у генерального директора внеплановый технический перерыв. По состоянию совести!

Я резко разворачиваюсь, с победным видом выхожу из процедурной под ошеломленным взглядом Любочки и направляюсь прямиком в ординаторскую — прятать трофеи в сейф для сильнодействующих препаратов.

А за моей спиной в тишине отделения раздается тихий, полный темного предвкушения голос Даниила:

— Стас... отменяй китайцев. Кажется, у меня тут намечается куда более жесткое слияние и поглощение. Иди домой, дальше я сам.